Наваждение

Плотва стояла смирно. Лютик гладил её по тёплой длинной морде, совал куски колотого сахара в мягкие губы. Ему было просто говорить с ней, потому что она молчала. Не старалась утешить или причинить ещё большую боль попытками прикоснуться, или бесконечно, безнадёжно извиняться. Как это делал Геральт. Вот уже пятый грёбаный день. Он даже какую-то местную чародейку притащил, чтобы та приготовила заживляющую мазь. Но дотронуться до Лютика ей не позволил, зачем-то, как полный мудак, предложил сделать это сам. Бард сначала не понял. Он вообще плохо понимал, что происходит. Потом просто молча забрал баночку и ушёл подальше. Шипел от боли, смазывая себя, а потом отшвырнул снадобье, обхватил себя трясущимися руками и зарыдал — сухо, без слёз. Перед тем, как Геральт превратился в чудовище, Лютик сказал ему правду. На самом деле он хотел, чтобы это случилось. Давно и безнадёжно мечтал об этом, плетясь за ведьмаком по грязным большакам, распивая с ним эль на постоялых дворах и деля с ним постель по ночам. Бок о бок, не касаясь. Никогда. Он мечтал, что однажды Геральт всё поймёт. И прозреет. Или хотя бы не отстранится… в нужный момент. Потому что ну всё же ясно как день. Они проросли друг в друга за долгое время вместе, переплелись невидимыми путами. Геральт, конечно, в плане эмоций был тяжеловат, но даже ему под силу было рано или поздно разобраться в своих желаниях и, самое главное, осознать и принять чужие. Так и вырастает любовь, думал Лютик. Как болезнь, как опухоль, как цветок на навозной куче. Ну хоть так… То, что произошло, выбило из барда всю эту романтическую дурь. Какая-то часть его понимала, что это был не Геральт, а монстр внутри него, который вырвался из оков разума. Но от этого было не легче. Совсем. Он погладил Плотву, та шевельнула ушами и тихонько всхрапнула. На то место, которое в его сердце занимала любовь, заполз и уютно устроился холодный липкий червь страха. Он кричал: не трогай меня. Он шептал: уйди. Он шипел: ненавижу тебя. Тогда, кое-как смыв с себя грязь и кровь, Лютик хотел исчезнуть. Собрать шмотки, лютню, спереть чью-нибудь лошадь и свалить как можно дальше от этого постоялого двора, деревни, да что там — из этого княжества. Его тошнило при виде Геральта, который постоянно маячил поодаль, виновато глядел своими жёлтыми глазами, пытался что-то сказать. Даже вещи помог сложить, но потом тупо сел на кровать и смотрел, как Лютик завязывает мешок. Сидел, прижав руку к ране на боку, которая, несмотря на зелье, никак не хотела заживать окончательно, и молчал. И Лютик ушёл. В комнату в другом конце коридора, которую снял на последние деньги, пообещав хозяину отработать хоть на кухне, хоть концертами. И с тех пор избегал Геральта всеми силами. Его трясло, когда он слышал его голос. Чуял острый звериный запах, когда ведьмак возвращался с очередной охоты. Гулей вокруг расплодилось немеряно, староста никак не желал отпускать Геральта. Лютик всегда сидел в своей комнате, когда снизу раздавались радостные крики кметов, встречающих ведьмака. Он вообще старался без нужды не выходить, разве что только наспех выпить эля, перекусить или отлить. Один раз даже концерт сыграл — плохо, невесело, без прежнего задора, отчего и получил вдвое меньше. Геральт в это время где-то шлялся и вернулся, когда Лютик уже закончил. Сел в тёмном углу, потребовал эля и стал пить, виновато поглядывая на барда, который собирал инструмент. — Лютик, я… — Я знаю всё, что ты хочешь сказать, ведьмак. Поэтому лучше молчи. Геральт послушно замолчал. А потом вдруг встал, отодвинул стул и подошёл к барду. Лютик замер, сердце зачастило, ладони покрылись ледяным липким потом. Дыхание ведьмака обожгло затылок. Опасный, нехороший момент — Геральт на взводе после охоты, а что если его снова накроет, и тогда… Лютик сглотнул. Сжал кулаки. И попытался дышать глубоко и ровно. — Отойди от меня, пожалуйста, — проговорил он, глядя прямо перед собой в тёмное окно, в котором отражались две размытые фигуры. — Лютик. Прости меня. Тебе не идёт этот виноватый тон, этот побитый щенячий взгляд, подумал Лютик. Ты монстр, в котором я, видят боги, сумел разглядеть человека, которого смог бы полюбить, но я ошибся. Монстра в тебе больше. Он сильнее тебя. Никогда не знаешь теперь, в какой миг эта тварь снова захочет вырваться наружу. Я не смогу любить монстра. Не смогу. — Кончай извиняться, — хрипло пробормотал Лютик. — Это уже двадцать седьмой раз. Я считал. — Что мне сделать, чтобы… — Ничего. Просто уйди, пожалуйста. Шумный выдох за спиной. Жар тела. Шорох. И тишина. Лютик обернулся. Ведьмак ушёл. И тогда это случилось с ним в первый раз. В тёмной пустой таверне, населённой призраками его песен, его смеха. Горло сжал ледяной обруч, сдавил гарротой, перекрыл дыхание. Темнота обступила его со всех сторон. И холод, невыносимый пугающий холод, словно его вывели на мороз, облитого ледяной водой. Лютик задрожал, хотел закричать, но ни тело, ни голос ему не повиновались. Удушье нарастало, страх расползался по венам, хотелось забиться под лавку и сдохнуть там, среди объедков и плевков. Память услужливо подсунула ему парочку самых ярких воспоминаний того вечера — искажённое яростью лицо, белый оскал, руки, швыряющие его как куклу, страшная боль. Она и сейчас вернулась — тупым ножом ввинтилась в тело, сокрушила позвоночник, вывернула внутренности. Лютик рухнул на колени, пытаясь дышать, но гаррота повернулась, ломая шею, и стало очень темно. И тихо. Так тихо, что имя, произнесённое шёпотом, прозвучало криком.