Покоряя Небеса

      Тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. Ровно двадцать лет прошло с окончания войны, унесшей жизни миллионов человек. Сколько невинных ушли из жизни по воле диктаторов, сколько пали жертвами жестоких перемен, и всё ради победы, ради секундного триумфа, что не сравнится с такими потерями. Простые солдаты, лейтенанты, командиры — каждый мог отправиться на тот свет в любую секунду. Кому-то повезло больше, и он смог пережить эти нелегкие времена, а кому-то меньше, и теперь их могилы украшают цветы, безжизненные, как и люди под ними. Но траур не мог длиться вечно, и уже спустя недолгое время люди начинали жить новой жизнью, стараясь забыть о всём том, что им довелось пережить. Кому-то легко удалось отделаться от гнета тяжелого прошлого, а кого-то и по сей день преследуют его обрывки в самых страшных видениях и кошмарах…

***

      «Свист воздуха в ушах, рев самолетов, черный дым загоревшегося двигателя прямо перед глазами — и летящий впереди истребитель исчезает из поля зрения ещё совсем молодого, но уже ставшего профессионалом своего дела летчика. Остальные британские самолеты сбиты, а значит пора возвращаться. Вскоре дым полностью рассеялся, а взгляд Йоахима невольно опустился вниз, на землю, где немецкие войска сражались с британцами. Но вместо ожесточенной битвы он увидел лишь бескрайнее поле, буквально устланное солдатами. Немецкими солдатами, его братьями, пусть и некровными. Сердце сжалось от этого зрелища, а на глаза едва не начали наворачиваться слезы. Самолет Хартманна, казалось, ненадолго повис в воздухе, позволяя летчику безотрывно наблюдать эту страшную картину: гектары земли, залитые арийской кровью. Неужели его народ это заслужил? «Нет, нет, нет!» — тихий поначалу шепот начал переходить в душераздирающий крик, к которому, казалось, присоединились голоса всех павших на том поле солдат. С каждой секундой они становились всё громче, и тогда Йоахим понял: двигатель самолета заглох и прослуживший ему столько времени «мессершмитт» пошел на снижение. Одно мгновение — и залитое кровью и устланное плотью поле пополнится ещё одним бездыханным телом…»       Не успев коснуться земли, Йоахим просыпается в своей спальне, осознавая, что так часто посещавший его сон повторился вновь. Надо же, пятнадцать лет прошло, а тот момент его жизни всё ещё преследует Йоахима в ночных кошмарах. Конечно, тогда всё закончилось куда менее трагично, но легче от этого не становилось.       «Закончится ли это когда-нибудь?..»       Йоахим решил проверить, как спится его внучке, раз уж у него самого с этим так не задалось. Маленькая Хайке, так много перенявшая от дедушки и бывшая почти полной его копией, обычно спала на удивление крепко, и это, несомненно, радовало. Пусть и мелочь, но хотя бы она не омрачала счастливое детство девочки.       Аккуратно ступив за порог детской комнаты, мужчина присел рядом с кроватью, наблюдая за мирно спавшей Хайке. Утро было совсем ранним, и солнечные лучи пробивались сквозь плотную ткань штор, едва заметно освещая комнату и двух находившихся в ней людей. Несмотря на немалую разницу в возрасте, с легкостью можно было заметить их сходства во внешности и не только: светлые, почти пепельного цвета волосы, серые с едва заметным голубым отливом глаза, ровные, аккуратные черты лица — будь Хайке мальчиком, их с Йоахимом детские фото наверняка было бы не отличить. И сейчас старший Хартманн, стоя у детской кровати, не мог поверить, что дожил до тех дней, тихих и спокойных, когда можно было не волноваться за свою жизнь, а проводить её в своё удовольствие, в кругу семьи или приятелей. Конечно, он нередко вспоминал прошлые года ушедшей юности, которую, увы, он должен был провести на войне, в нескончаемой битве не только государств, но и взглядов. И именно эта битва — битва принципов, внутренних убеждений — продолжалась в нем до сих пор. Время показало: то, за что боролся их народ, было напрасным поводом, но просто так забыть то, чем он жил и во что верил, не получалось. Слишком прочно въелись в душу Йоахима понятия «высшей расы» и превосходства, и порой казалось, что если судьба предоставит ему шанс доказать величие своей страны и народа, он непременно им воспользуется. Однако сейчас у него есть лишь возможность показать свои лучшие, во всех пониманиях, качества и доказать любовь к людям, а не к бездушным (хотя сам Йоахим так не считал) машинам, с которыми провел столько времени в небе. И первой на очереди была его собственная семья. Не идеальная, с точки зрения тех лживых убеждений и принципов, но родная и любящая, а это сейчас, пожалуй, главное. И смотря на тихо посапывающую внучку, с которой уже через пару лет их будут разделять почти полторы тысячи километров, он понимал, что не зря прошел этот путь, долгий и непростой, но научивший многому, и не одного Хартманна. Пусть ни он, ни другие такие же последователи, ослепленные тем великолепным будущим, которое им рисовали, не смогли доказать свою правоту перед неугодными им людьми, но теперь, когда всё закончилось, у них был шанс пересмотреть свою жизнь и мировоззрение, не глядя на них сквозь призму пропаганды и угроз. И Йоахим ясно видел определенно светлое будущее, не омраченное событиями прошлого. Теперь он мог спокойно возвращаться домой, точно зная, что там его ждет живая и невредимая жена, с которой их годами разделяла война, дети, которых он впервые увидел лишь летом пятьдесят пятого, и маленькие внуки, на которых он уже возлагал большие надежды. Но прежде, чем строить планы на жизнь, нужно распланировать хотя бы предстоящий день. Хайке всегда любила прогулки к ангару, где стоял самолёт Йоахима. Видимо, любовь к этим железным птицам внучка унаследовала в не меньшей степени.       — Дедушка, — тихо позвала уже проснувшаяся Хайке. Пару минут она лишь бесшумно наблюдала за утонувшим в раздумьях Йоахимом, но лежать неподвижно очень быстро надоело.       — Цветочек мой, уже проснулась? А я даже не заметил, — наигранно удивился он. Хайке лишь улыбнулась и протянула руки в его сторону. — Пойдем, приготовим что-нибудь пока бабушка спит.       Уже сидящая у Йоахима на руках полусонная Хайке лениво зевнула, положив голову ему на грудь. В шумном Берлине, где они жили с родителями, она могла бы пролежать в постели до обеда, не изъявляя ни малейшего желания куда-то идти или хоть как-то проявлять обычно присущую детям активность. Но здесь, за городом, куда она отправлялась в летнее время, Хайке порой с раннего утра нахаживала круги по дому, проснувшись даже раньше приученного к военной дисциплине Йоахима. Одна лишь мысль о том, что сегодня ей предстоит очередная прогулка с дедушкой к недалеко стоящей авиабазе, где, казалось, рев моторов никогда не стихает, а в небе неустанно кружат самолеты, вызывала у неё лишь по-детски искреннюю радость. Эти крылатые создания, на которых отважные летчики покоряли небеса. Ведь научиться летать — наверное одна из главных мечт каждого ребенка. Проноситься мимо кричащих чаек, сквозь белизну облаков и так и манящую к себе синеву недосягаемого им, земным существам, неба. Наверное, именно поэтому она так любила Йоахима, ведь он был единственным в её пока что небольшом окружении, кто совершил, казалось, невозможное. С таким же наивным и детским восторгом в глазах она смотрела на других пилотов, давних приятелей Хартманна, порой их навещавших. Именно эти люди были для Хайке авторитетом, именно они неосознанно давали ей веру в то, что ничего невозможного нет. Она пока не осознавала до конца те ужасы войны, что довелось пережить этим людям, а если бы осознала, наверняка прониклась бы к ним ещё бóльшим уважением.       «Тем, кому предстоит светлое будущее, незачем беспокоиться о темном прошлом», — любил повторять Йоахим. И он в это верил. Но не только эта мысль не позволяла ему спокойно говорить о событиях минувших дней. Было ещё и то, что лишало надежды самых счастливых, ломало самых сильных и жестоких. Страх. В это время, когда предрассудки недавнего прошлого уже не имели ни малейшего значения, он боялся, что Хайке, узнав о его делах (на которые он, к тому же, шел добровольно), попросту перестанет видеть в нем того человека, которого любит, который был для неё всем: опорой, надеждой, примером стойкости и одновременно доброты. Пока это лишь маленький ребенок, для которого мир ещё полон радости, и он не собирается портить эту светлую картину жизни, нарисованную детским воображением. А потом… Сейчас совершенно не хотелось думать о том, что будет позже. Сейчас оставалось лишь наслаждаться каждым прожитым и предстоящим днем, жить надеждой, что каждое новое завтра будет лучше, чем вчера.       — Ну что, лягушенок, чем сегодня займемся?       — Пойдем смотреть самолеты? — хитро щуря глазки, довольно протянула Хайке, скорее утверждая, чем спрашивая.       — Третий день подряд? — на самом деле, Йоахима это нисколько не удивило. Он хорошо знал внучку и прекрасно видел, с каким восторгом она наблюдала за парящими в небе планерами, плавно рассекающими облака. Будь его воля, он бы уже сейчас начал учить Хайке искусству полетов или, по крайней мере, готовить к этому, но её родители считали это неподходящим пятилетнему ребенку занятием, отвергая даже аргумент, что сам Йоахим совершил свой первый полет уже в восемь лет.       Ангар, где уже много лет пылился старый «мессершмитт», находился недалеко от старой, но пока ещё рабочей авиабазы. Именно она и была излюбленным местом Хайке и именно туда они так много раз приходили с дедушкой, чтобы вновь и вновь заниматься одним и тем же: наблюдать за железными птицами, которых порой было не отличить от живых. Туда они направлялись и сейчас. Сама база была не очень далеко — временами даже у дома Хартманнов можно было услышать шум двигателей, — но спешить не хотелось. Места здесь были красивыми: украшенные дикими цветами поля; пруд — небольшой, но чистый, настолько, что можно было разглядеть плавающих на дне рыбок; мелькающие среди густой листвы деревьев яркие брюшки птиц, с раннего утра щебечущих что-то о своей нелегкой и полной птичьих забот жизни… Словом, здешняя природа просто завораживала, а наблюдать за ней не надоедало даже спустя много лет жизни в этих местах. Именно этим обычно и занимался Йоахим во время их с внучкой прогулок. Подобные виды уносили его куда-то далеко, во времена беззаботного детства и беспечной юности, когда забот и обременяющих молодой разум мыслей ещё не было или они не очень волновали. Когда шум самолетов напоминал об увлечениях матери, которая и правила любовь к ним маленькому Йохену, а не о страшных битвах, оставляющих неизгладимые следы в памяти в виде болезненных воспоминаний. Когда имея ораву друзей, думал лишь о том, как не нарваться на местных хулиганов и не влезть в очередную драку, единственное напоминание о которой — едва заметный шрам на коленке, что вряд ли сравниться с теми душевными ранами, которым не суждено затянуться ещё много лет. Когда всё это было… Но, к великому сожалению, прошло. Однако Хартманн был не из тех, кто всю жизнь будет скорбеть об уходящем прошлом, ведь куда дороже ему было то, что он имел сейчас. Любимая жена, дочь и, пусть и не такой любимый, но всё же уже почти родной зять, внуки… Из потока мыслей Йоахима вырвал звон, спустя мгновение перешедший в пронзительный крик. Крик о помощи, обращенный к нему. Окончательно придя в сознание и развернувшись вокруг себя несколько раз, Йоахим заметил упущенную на время из виду Хайке и двух огромных бродячих псов рядом, что нередко рыщут стаями на пустырях. Прижатая к дереву страхом, Хайке звала дедушку всё тише и тише, боясь разозлить своим криком и без того не очень дружелюбно настроенных хищников, в детских глазах казавшихся ещё более грозными и свирепыми, чем были на самом деле.       Глаза тут же заметались в поисках хоть какой-нибудь палки или камня, которыми можно было бы отогнать зверей, но, как назло, вокруг валялись лишь мелкие прутики. Соображать было некогда — один из псов, а следом за ним и другой, с пронзительным лаем бросился на Хайке, которая, казалось, скорее умрет от страха, чем от клыков разъяренного зверя. Йоахим, не тратя на раздумья ни секунды, кинулся вслед за собаками, надеясь обратить их внимание на себя и позволить внучке убежать, но не успел и сдвинуться с места. Все звуки, предметы, чувства — всё будто исчезло на секунду. Лишь разливающаяся по всему телу тупая боль от удара спиной о землю заставила открыть глаза, чтобы увидеть, как по-щенячьи скуля бегут в неизвестном направлении те псы, что минуту назад с грозным видом неслись на беззащитного ребенка.       О волне, пронзившей, казалось, всё живое и неживое на земле, но исчезнувшей так же внезапно, как и появившейся, напоминала лишь непривычная пустота в голове и полное отсутствие хоть каких-либо чувств. Йоахим тут же начал искать взглядом Хайке и в ту же секунду его пронзил необъяснимый страх. Нет, не страх за внучку, а страх перед ней.       «Неужели…»       Несмотря на осознание, что сбылось именно то, чего он так боялся, и нежелание верить в происходящее, Йоахим за пару мгновений оказался рядом с Хайке, которая всё ещё захлебывалась в слезах, и взял на руки, крепко обнимая.       Конечно, ни о какой прогулке уже не могло быть и речи. Теперь, вместо воспоминаний об ушедшей юности и мечтах о светлом будущем, голову Хартманна занимала лишь одна мысль: «Что теперь?». Ведь действительно, что теперь будет? Что теперь ему делать и что делать Хайке, которая в один момент овладела тем, чем не должна была? Единственным, что Йоахим знал точно, было то, что дар отца девочки (который Хартманн всегда считал проклятием) передался и ей.       «Если бог существует, то он совершил величайшую ошибку, доверив людям такую силу», — считал Йоахим и не стеснялся открыто говорить об этом. Уж он-то не понаслышке знал, что бывает, когда в руках у человека оказывается то, с чем он не в силах совладать, будь то власть, влияние или самая настоящая магия. И последнее он считал особенно опасным, так как это, в отличии от всего остального, невозможно отобрать или ограничить. Теперь, когда последствия той странной вспышки полностью выветрились, он пообещал себе, что во что бы то ни было поможет Хайке стать тем человеком, чей дар пойдет лишь во благо.       «Не бойся, всё хорошо, — шептал он почти спящей девочке по дороге домой. — Теперь всё будет хорошо, я обещаю».       В тот день Йоахим Хартманн дал два обещания. И он ни за что не позволит себе их нарушить.