Тёмный янтарь

На сороковом этаже рассвет наступает раньше. Внизу Москва ещё сонно ворочается, ещё тускло поблёскивают усталые фонари в предрассветных сумерках, а здесь, на самой вершине, солнечные лучи уже пробираются сквозь жалюзи. На бледной коже Матвея растекаются тёмные полоски, вырисовывая узор, как у зебры. Он сидит, расслабленный, спустив одну ногу на прохладный пол. Мягкая улыбка блуждает по его губам, глаза смотрят куда-то далеко. За окна офиса, за новостройки, на восток, где солнце пауком заползает на небо. Мысли бродят в голове лениво, не мысли даже, неясные образы. Сейчас невозможно собрать мозги в кучу, да и не хочется. Сбоку, слева, бедро греется о тёплое тело Артёма. Он всегда такой, предпочитает растечься по кровати, вытянуться, пока сердце постепенно устанавливает спокойный ритм. Кончики пальцев покалывает, Стрелецкий всё ещё чувствует под ладонями крепкие мышцы, горячее нутро, судорожно дёргающийся кадык. О, нет, Артём никогда не сдавит горло в полную силу, даже не сожмёт. Он только аккуратно и ласково будет гладить адамово яблоко, пока Матвей, шумно дыша носом, пытается заглотить член полностью. С каждым разом у него получается всё лучше и лучше, и однажды, Артём внутренне сладко дрожит от предвкушения, он сможет, должно быть, упереться носом Стрелецкому в пах. Артём смотрит на бледную спину Матвея. Он похож на статую, из тех, что стоят в музеях, завернувшись в мраморные мантии. Матвей сейчас тоже небрежно накинул на бёдра одеяло, но оно не полностью закрывает тело, так что видно столбик позвоночника, кляксы родинок, рассыпанных вдоль него, и одну, самую трогательную, над крестцом. Трогательную в буквальном смысле, у Артёма с самого первого их раза фетиш на эту точку. Поражённые и наполненные удовольствием стоны Матвея были моментально выжжены в памяти Стрелецкого, когда он прикоснулся языком к этой родинке впервые. Создалось впечатление, что у Матвея там какая-то супер чувствительная эрогенная зона или он просто обалдел от того, что с ним могут так обращаться. Целовать его везде. Бормотать милые слова, пока аккуратно растягивают длинными пальцами. Вылизывать рот, двигаясь внутри. Зато потом Матвей привык, расслабился. И сегодня сам полез целоваться, едва продрав глаза и заметив, что Артём уже бодрствует. Стрелецкий готов хоть всю жизнь прожить в этом чертовом офисе, если хотя бы раз в неделю будет происходить такое. Чтобы Матвей ласково, по-животному тёрся о него всем телом, чтобы карабкался на жилистое тело, а после насаживался сначала на пальцы, потом на член. И стонал. Боже, это было отдельным видом искусства. У Артёма даже была мысль записать стоны Матвея, потому что это было шедеврально. Сначала он вскрикивал высоко и тонко, как девушка, потом переходил на несколько тонов ниже, а чувствуя скорую разрядку вдруг начинал выводить такие переливчатые серенады, что Артёму хотелось продолжать вбиваться в податливое тело до тех пор, пока сердце не остановится. Солнечные лучи с каждой минутой всё смелее отвоёвывают пространство. Вот уже они проникли на стол Матвея, облизали спящий компьютер, аккуратную стопку разноцветных стикеров, ручки в подставке. Артём всё же накапливает силы, садится на смятой простыне. Скоро придётся стирать. Они, должно быть, обогатят местную прачечную. Целесообразнее было бы купить стиральную машинку, потому что Артём уверен, что половина дохода уходит на то, чтобы содержать постельное бельё в чистоте. Матвей медленно моргает длинными ресницами, поворачивается к Артёму вполоборота. Стрелецкий забывает, что хотел предложить Матвею выбраться из кровати и выпить по чашечке кофе, потому что все мыли вылетают. Солнечные лучи так красиво подсвечивают глаза Матвея… Они словно светятся изнутри, становятся похожими на тёмный янтарь, и это настолько завораживает, что Артём буквально увязает, как муха в этом самом янтаре. — Почему все так воспевают голубые глаза? — задумчиво шепчет Артём, не прерывая зрительного контакта с Матвеем. Тот заинтересованно наклоняет кудрявую голову, прикусывает нижнюю губу. — И почему так обделяют вниманием карие? — Не знаю, — хитрые нотки в Матвеевом голосе услышал бы даже глухой. — А вам что, нравятся карие глаза? — Мне нравишься ты, — не раздумывая, говорит Артём. — И особенно твои глаза. Матвей отворачивается, щурится на солнце и улыбается так же ярко.