Детки

«Мы все слова добра бросаем на потом» © Dom!no

      Где-то под подушкой задребезжал будильник. Анька нехотя высунула голову из-под одеяла и принялась шарить рукой по постели в поисках источника звука. Смахнув с дисплея назойливое оповещение о том, что пора вставать, она швырнула телефон на прикроватную тумбочку, легла поудобнее и закрыла глаза. Хотелось простого человеческого — не проснуться. Никогда. Аня лежала и думала: наверное, это самый классный способ умереть — лечь однажды в свою тёплую, уютную постельку, укрыться мягким пуховым одеяльцем и просто больше не проснуться. Девчонка аккуратно сложила руки на груди, расслабилась, сделала глубокий вдох, выдохнула и снова открыла глаза. Висящие над кроватью бумажные журавлики медленно покачивались на прозрачных ниточках, по ощущениям предвещая что-то недоброе, и только Аня об этом подумала, как распахнулась дверь и в её комнату влетела мама — Наталья Геннадьевна. Невысокая, миниатюрная женщина средних лет. Аня была совсем на неё не похожа, разве только ростом. Огромные голубые глаза достались ей от отца, как и улыбка. Спокойный меланхоличный нрав, скорее всего, тоже от него, так как Наталья Геннадьевна была законченной истеричкой. Выслушивая очередную порцию оскорблений и сравнений с «нерадивым папашей», Аня иногда думала, что мать её ненавидит. С тех пор как Рукосуев-старший ушёл из семьи, а это случилось лет десять назад, разговоры о нём стали приравниваться к преступлению. При этом сама мама не упускала возможности лишний раз напомнить, что, мол, яблоко от яблони недалеко падает, забывая при этом, что Аня ровно такое же её яблоко, как и его.       — Вставай, в школу опоздаешь. И забери сегодня Настю из садика.       Четыре года назад Наталья Геннадьевна вышла замуж второй раз, забеременев от своего начальника. Тот оказался приличным мужчиной с серьёзными намерениями. Женился на ней, а вскоре после этого на свет появилась Настёна. После её рождения взрослые приняли решение переехать в квартиру к маминому мужу, так как она была побольше, об Анином удобстве, само собой, никто не подумал и мнения ее не спросил. Привыкать к новой обстановке было сложно, но деваться некуда. Хорошо хоть отчим оказался нормальным мужиком, даже комнату отдельную для неё выделил, сказав, что подростку нужно личное пространство. Аня была ему очень благодарна за это. Вот только отношения с матерью стали ещё более натянутыми, и чем дальше, тем становилось хуже. Но Аня всё же научилась с этим жить, стараясь пропускать мимо ушей сказанные матерью в запале слова.       — Ты меня вообще слышишь? — спросила Наталья Геннадьевна, уперев руки в бока. — Вставай, лентяйка. Как папаша, лишь бы лежать и ничего не делать!       Аня поднялась и, сев на постели, неторопливо собрала волосы в хвост. Мать тем временем придирчиво осматриваясь, подошла к письменному столу и одним резким движением смахнула всё, что лежало на его поверхности. Учебники, тетради, бумагу, кисти, краски, карандаши — всё.       — Что ты тут за свинарник развела опять?!       Анька подскочила, пытаясь спасти свои рисунки, которые уже заливала вода, стоявшая в стаканчике на столе.       — Ма, зачем ты это сделала?! Ты испортила мои арты! Я потратила на эту работу кучу времени!       — Все твои писульки, — выхватывая из рук дочери листы, закричала Наталья Геннадьевна, — полная херня! Время она потратила! Ты бы лучше на учёбу его потратила, а не на то, что у тебя не получается!       Анька шумно сглотнула, ощущая, как к горлу подкатывал ком. М-м-м, вот и экспертная критика подъехала. Всё как она любила. Однако отвечать на выпад Аня не стала, продолжая молча собирать листочки с пола, пока мать, словно коршун, металась из угла в угол, переставляя и перекладывая её вещи. Зачем только — непонятно. Она стаскивала кофты со стульев, хватала с подоконника косметику, которая всегда там лежала, потому что там, рядом с зеркалом, было её место, и всё швыряла на кровать.       — Почему ты не можешь быть как все нормальные дети? Что это? Зачем тебе это всё? — кричала мать, размахивая тюбиками с краской, — Ты посмотри на себя! Волосы опять выкрасила непонятно в какой цвет!       Каждое сказанное ею слово отдавалось неприятным уколом где-то под рёбрами, но Аня молчала, старательно сохраняя самообладание. Она молча складывала свою одежду в шкаф, продолжая выслушивать очередную тираду о том, какая она плохая дочь.       — Я что, для этого тебя рожала? Ты когда на себя в зеркало смотрела последний раз? На пугало похожа! А это… Что это ещё такое?       Наталья Геннадьевна в одно мгновение пересекла комнату и, подлетев к дочери, с силой хлопнула дверцей шкафа, да так, что попала Ане по пальцам. Девчонка скорчилась от боли, прижимая руку к груди.       — Что это? — держа в руках пачку сигарет, ошарашено переспросила мать, не обращая никакого внимания на то, что она вообще-то только что повредила руку своему ребёнку. — Что это, я тебя спрашиваю?!       — Сигареты, — отозвалась Аня слегка севшим от боли голосом.       Девочка вся сжалась от страха, наблюдая за тем, как мать со злостью сминала в руке злосчастную пачку Marlboro. Казалось, что она была готова на куски дочь разорвать.       — Ах ты дрянь… — прошипела Наталья Геннадьевна. Она схватила Аню за руку, ту, что ранее прищемила дверью, и сжала посиневшие пальцы, — пока мы на работе корячимся, ты, значит, тратишь деньги вот на это?       Аня стеклянными глазами смотрела на свои пальцы и упорно молчала. Она знала, что если начать пререкаться, будет только хуже. Да и боли она уже почти не чувствовала.       — Что молчишь?! — закричала Наталья Геннадьевна, сильнее сжимая руку дочери.       Но сказать-то было нечего. Аня подняла на неё взгляд, шумно сглотнула и снова опустила глаза в пол. По щеке скатилась горячая слезинка. «Я не буду плакать, я не буду плакать, я не буду плакать…» — твердила про себя Аня.       — Что ты молчишь, я тебя спрашиваю?! — повторила свой вопрос женщина и толкнула её с такой силой, что Аня отлетела к столу, ударившись бедром об его угол. Казалось, что не получив ответа, мать злилась ещё больше, оттого и проявляла агрессию. Аня ощущала, как её накрывала волна паники. Её всю колотило, земля словно уходила из-под ног, а внутри в очередной раз всё разбивалось на куски.       — А знаешь что? — резко понизив тон, сказала Наталья Геннадьевна, — Раз ты так любишь курить… — она открыла пачку и, высыпав на стол остатки сигарет, продолжила: — если уж ты их так любишь, давай.       Её голос звучал холодно и сухо. Женщина взяла сигарету и насильно затолкала её дочери в рот.       — Давай-давай! Жуй! Приятно, наверное? Вкусно?       Аня пыталась сопротивляться, оттолкнуть мать, но тут же почувствовала хлёсткий удар по щеке.       — Мам, не надо… Прошу… Я больше не буду… — сквозь слёзы бормотала девочка, но мать её словно не слышала.       — Жри, сказала!       Аня трясущимися руками взяла очередную сигарету, уже сама засунула её себе в рот и начала жевать. Давилась, плакала, утирая слезы, но продолжала жевать, и каждый раз, когда она пыталась что-то сказать, мать хватала её за шею, тыкая лицом в стол и кричала:       — Ещё бери и жри!       В конце концов сработал рвотный рефлекс и всё содержимое рта полезло наружу. Девочка закашлялась, отплевываясь. Дышать было нечем. Табак щекотал горло, и она заходилась в ещё большем кашле. Мать схватила её за шкирку и потащила в ванную промывать рот.       — И не дай бог, — держа её за волосы, сказала Наталья Геннадьевна, — ещё хоть раз я замечу, что ты куришь, заставлю тебя всё это проглотить. Поняла? — Не получив ответа, женщина снова влепила дочери пощёчину и повторила вопрос. — Ты меня поняла?!       Аня закивала, оседая на пол.       — Дрянь неблагодарная, — уже тише сказала Наталья Геннадьевна и вышла из ванной, хлопнув дверью.       Аня выключила воду и легла на холодный, синего цвета кафель, чувствуя, как всё ещё горела щека после удара. Прозрачные солёные капельки стекали по лицу, оставляя неприятные ощущения, когда затекали в уши. Единственное чего сейчас хотелось — это убежать отсюда. Из этой квартиры, из этого города, с этой планеты, чтобы больше не видеть вечно недовольного маминого лица, не слышать всех этих упреков и оскорблений. Всю жизнь, сколько Аня себя помнила, она жила с оценкой «пфф, ты могла бы и лучше».       Получила пятерку? Ну, другим ещё и грамоту дали. Заняла второе место на Всероссийской олимпиаде? Могла бы и первое занять. Плохо старалась. Привезла серебряную медаль с соревнований? Подумаешь, а вот Лерочка-то, Надькина дочка, золото взяла! И вообще непонятно, зачем мы тратим на тебя столько денег и времени, у тебя всё равно ничего не получается! У тебя ничего не выходит, Аня.       С трудом поднявшись с пола, Аня пошла в свою комнату. На кухне сидел отчим, кормил младшую сестру гренками и пел песенку кота Леопольда, пока Настя заливисто смеялась, размахивая ложкой. Аня остановилась в дверном проеме, глядя на всю эту семейную идиллию, и подумала, что она тоже хотела бы, чтобы её так любили. Она хотела бы почувствовать, каково это быть не «ошибкой молодости» или «последствием неудачного брака», а быть нужной, важной, как Настя.       — Ань, будешь завтракать? — спросил отчим, ставя на стол ещё одну тарелку.       — Она уже позавтракала! — рявкнула мать, заходя на кухню.       Аня ничего не ответила, проигнорировав очередной выпад, и молча поспешила в свою комнату. Существование здесь становилось невыносимее с каждым днём. Она чувствовала, как петля на её шее затягивалась, и дышать становилось всё тяжелее.       На полке завибрировал мобильник, и на дисплее высветилось фото Рудбоя. Аня выдохнула, вытерла глаза рукавом и, откашлявшись, подняла трубку.       — Привет, малая.       — Привет, — шмыгнув носом, ответила Аня.       — Ты плачешь? Тебя обидел кто-то?       — Нет-нет, я просто… — девушка сделала глубокий вдох и вытерла пересохшие губы, — на самом деле, да… у меня просто кошка умерла. Мне немного грустно. И…       — Оу… — Ваня замолк, видимо не зная, что на это ответить, а затем добавил, — мне очень жаль.       — Ничего… А ты? Почему так рано звонишь? То есть… Я рада, что ты звонишь, но…       — Я хотел пригласить тебя сегодня на вечеринку. Ну, типа, Мирон приглашает, все будут с девушками… И я подумал… Но если ты расстроена…       — Да, я пойду, — тут же ответила Аня.       — Ты серьезно?       — Да.       — Это здорово! Тогда увидимся в школе?       — Да.       — Хорошо?       — Хорошо.       Аня положила трубку.       — Хорошо, — прошептала она еще раз и заплакала.