Улыбка принцессы

      Шаткая Влодекова винокурня вся исходила пивным и винным духом, издавала в осеннее морозное утро писклявые скрипичные наигрыши и медвежий кметовый топот. Открыв дверь, Геральт на мгновение зажмурился и отвернулся. Духом оттуда шарашило непереносимым, почти таким же, как из-под троллевого моста. Горелая брага, крепкий мужицкий пот, жареная капуста и свиные шкварки. Камин чадил какой-то едкой вонью, а народу набилось в винокурню — что сельди в бочку. На столе, размахивая порожней бутылью, оплетенной ивняком, на подгибающихся тощих ногах в коротких штанах, выплясывал сам пан Влодек, шатаясь и взвизгивая, а вся деревня подпевала и отбивала нестройный ритм кружками, сапогами и кулаками по столам. Летит вампир по небесам, Что б до утра сховаться! Могилка ждёт его, и гроб На жальнике забытом. Пастух уже коров погнал, Хозяйка топит печку. А кто так воет за углом? В овине плачет девка! Как нежить ночью ублажать- Так нет ей равных в деле! А как ячмень, пшеницу жать- Так сразу в слёзы девки! Геральт пнул по ножке табурет скрипача, ножка подломилась, игрец сверзился оземь и скрипка умолкла, сбившись на высокой ноте. Влодек только-только закончил распевать о неправедных девицах, а когда все замолчали и повернулись к двери, как раз затянул последнее слово песни: — …девки-и-и! — пауза в умолкнувшей какофонии обнажила во всей красе его дрожащий дискант, и Влодек, махнув рукой под конец, чуть не свалился со стола. — О, пан ведьмак возвернулся! Глядите-ка, пан ведьмак! — в тесном и дымном помещении новость передавалась из уст в уста, потому что в толчее было видно не всем. — Ведьму заруби-ивши, Нужец озолотивши, возверну-улся наш ведьма-ак! Ой! — затянувшему новую песню кто-то дал под дых или же наступил на ногу. На лице у Геральта было чётко обозначено отношение к происходящему: и только слепец бы не понял, что ведьмак очень зол. — Э-э, так вот, вот же, достопочтенный пан ведьмак! — Влодек с грохотом ссыпался со столешницы на пол и ему откуда-то сзади передали холщовый мешочек с монетами. — Вот, примите, со всем нашим, значитца, уважением и благодарностью за труды ваши! Уж мы-то так довольны, как рады, потому как… — Потому как врали — ничуть не хуже всё той же ведьмы! — Геральт взял у него мешок и, подбросив в руке, обвёл всех присутствующих мрачным взглядом. — А отчего нельзя было сказать прямо, что сами же своих и порешили от жадности да глупости, а ведьма тут не причём? Кто убил тех двоих, ну? В винокурне воцарилась тишина, прерываемая громкой икотой кого-то из присутствующих. — Так как же ш, мы же того, уже сами давно знаем, кто кого туточки укокошил, и присудили виру немалую выплатить, — Влодек, щурясь на Геральта, на всякий случай отступил назад. — Ты уж прости, милсдарь Геральт, но как же ведьму-то было там оставлять, сам посуди? Самая же что нинаесть паскуда была, тьфу! — он утёр губы широким рукавом. — Сначала приманит, покрасуется, золотишком заколдованным одарит, а потом — как обернётся нелюдью, да такой богопротивной старухой, что… — он сглотнул, со страхом наблюдая за тем, как брови ведьмака всё ближе сходятся на переносице. — Так это ж, мы же всё туточки уже уладили, по поводу кто кого укокошил. Сначала вон, они нашего, а потом… — он замолк, обернувшись назад и шикнув на топтавшихся за его спиной. Мужики за спиной Влодека многоголосно загудели и закивали, подтверждая слова Влодека. — Я вам не судья, и убиваю только чудовищ. И только тех, которые угрожают смертью человеку. Людей, даже чудовищ, я не убиваю… — он тихо выругался, сам себя тоже поймав на лжи, — и не сужу, — Геральт замолчал, и многие крестьяне отвели глаза. — И как вы узнали, что я — ведьму, а не она меня? — Дык как же, милсдарь ведьмак, как же ш, — глазки Влодека забегали и он явно испытал облегчение при смене темы. — Тут, вона, с утречка пораньше из лесу вышел ясновельможный пан в плаще, уж так он волосами-то потрухивал, так потрухивал! Девки-то все глаза об него поистёрли! Мы то уж, думали, не то за вилы хвататься, не то за святой водой посылать, а он золотом, чистым золотом! Заплатил за двух лошадок, значитца, и за баранину, и за одёжу. Для себя и для той мазельки, что с ним была, — Влодек прищурился и с многозначительным видом закивал. — Уж я тоже, было, решил, что энтой его мазелькой — никак сама ведьма прикинулась, ан нет! Уж мы тут не дураки, молоко ей подали испить в каречике — и оно ж не скисло! Вона как! — Влодек оглянулся и сразу несколько бородатых кметов усердно закивали ему в ответ. — И соль им под ноги кидали, сзади, чтоб прямочки на хвост — и ничего, только от мазельки все собаки попрятались. Ну да нам-то что, вона, золотишка-то, сколько отвесили, и про твои подвиги расписали! — он повернулся назад и, взмахнув рукой в широкой льняной рубахе, прикрикнул: — Что, теперь заживём, народец! Узнают лиходеи и нежити лесные, как золотишко-то людское ото всех прятать, а? То-то же! Скрипач, которого уже подняли и водрузили на пустой бочонок, снова визгливо запиликал какую-то плясовую, и мужики, с грохотом шаркая ногами и стуча кружками, затянули гнусаво-развесёлое про летящих нетопырей и рыдающих девиц. — А Крапитка где? — Геральт ухватил Влодека за ворот рубахи, а тот, уже пустившись в пляс, застопорился, взмахнув тощими руками на манер мельницы. — Да где-ж, небось, в лес и потащился, дурень старый! Даже телегу не запряг, много ли на лошади свезёшь-то, да если ещё и не один? Да и возвращаться ему, никак, мимо нашего тролляки-бражника, уж мимо точно не проскочит. — А с кем, если не один? — Да с Монкой, а с кем же ещё? Куда её девать-то теперь? Увязалась с ним, да и всё. Баба у его, вон, масло бьёт перед зимой в Тамуре, у своячницы, а девчонка всё без присмотру шмыгает, то тут, то там. Родни-то у неё здесь больше нету, мать-то Монкину, что померла, ещё девчонкой махонькой к Крапиткиному порогу подбросили. А Юхан-дурак так и сгинул в лесу, бедовая башка, а то всё он с малыми детками возился. Не Джупелке же, коту Крапиткиному, за энтой егозой приглядывать? Не выпуская край Влодековой рубахи, Геральт тихо выругался. Головоломка сложилась в его голове, отчётливо щёлкнув последним элементом. «Любезный милсдарь с Джупелкиными глазками» — так назвал его Юхан-дурачок. Он явно был хорошо знаком и с самим Джупелкой, и с его хозяйкой. Значит, с самого своего рождения маленькая Монка была с Юханом, он держал её на своих коленях, гоняя в бритой голове бестолковые мысли деревенского дурака. «Да, я помню эту малышку с эльфйими глазами»! — это были слова Лит, девы-лани, которая когда-то научила Юхана-дурака бриться наголо. — Вот же зараза, да она всё знала! — Геральт тряхнул Влодека и тут же отпустил, потому что тот тоненько взвизгнул и от страха вытаращил глаза. — К-кто знал, пане ведьмак, я? Я, да ничегошеньки… Ничего ему не ответив, Геральт выскочил из винокурни. Лит наверняка догадалась, что маленькая Монка — не дочь, а внучка принцессы-волчицы. А не сказала Илве, потому что найти девочку в деревне и затем к утру обратиться волчицей на её глазах — было бы не самым лучшим способом завязать знакомство. Мало того, Лит научила Юхана брить голову — чтобы уж наверняка обращённый в деревенского дурачка эльф не попал бы под пристальный взгляд Короля Терновника, добывающего для неё «волшебную пряжу». Показать бедной Илве её спятившего, грязного и босого суженого, лопочущего не пойми что — это тоже было бы слишком жестоко. Он оседлал Плотву, которая ответила на это сердитым ржанием и парой несильных взбрыков. Она-то рассчитывала на более длительный отдых и ночёвку под крышей. — Ну-ну, Плотвичка, давай-ка, не ленись, — огладив шею лошади и кивнув ей, Геральт тронулся. — Эй, милсдарь, да там дале дороги нету! Там тока так, тропка до речного повороту, а потом — холмы да подходы к Синегорью! Эльфы там обретаются, да нежити! — это крикнул ему вслед какой-то местный парень, но Геральт даже не обернулся. Ему нужно было нагнать Харальда и Илву, чтобы сказать им… Он остановился, оглянувшись на мост. Проклятье, снятое с Короля Терновника, сулило Лит странное будущее. Кто знает, зачем ей нужна эта жуткая волшебная пряжа, и что она себе из неё выпрядёт, какую судьбу? Над лесом в лучах несмелого утреннего солнца клубился туман. Там, в самом низу, в сумрачном подлеске, наверняка ещё стоит ночной холод, и уйдёт он оттуда нескоро. Да, по своим повадкам и Король Тёрн, и дева-лань были ещё теми нехами и чудовищами, но что-то в них ведьмаку нравилось. То, как Лит смотрела на него, когда искренне говорила с ним, сожалея о том, что его, ведьмачьи волосы, хоть длинные и достаточно густые, не сгодятся для её дела. И как надменный и слишком много возомнивший о себе Король накрыл умирающую ведьму богато изукрашенным плащом, чтобы никто не видел, как корчится и старится она, превращаясь в пыль… Неизвестно, что они, Лит и Король, испытывали друг к другу, и его мало интересовал этот вопрос, но кое о чём встреча с этими странными созданиями заставила задуматься. А кого любил он, Геральт? По ком ныло ночами и неуютными сумерками его сердце? Чьи глубокие, мерцающие фиолетовым цветом и неугомонной жаждой жизни глаза, всё мерещились ему в ярких красках заката? А ещё — его тянуло назад, в Цинтру, где ждало его маленькое, пока мало ему знакомое, но неотвратимое предназначение. "Кому как не тебе рассуждать о дорогах и путях предназначений», — так сказал ему Король, и в этих словах Геральт слышал отголоски своей неминуемой судьбы. Пожалуй, следовало предоставить Лит и Короля Терновника их собственной судьбе, потому что вмешиваться в мир волшебных существ с их укладом и хитросплетениями магических проклятий не стоило. Да и обещание Короля, что третья их встреча добром не кончится, мало давала надежды на какой-то толк. Такие как он, не лгали. Старое, слишком древнее, идущее от самого Сопряжения Сфер волшебство само по себе уходило из этого мира, истончалось и таяло с вырубкой лесов и с освоением диких земель, как вот этот утренний туман с первыми лучами солнца. А вот подарить радость и надежду Илве… Покачав головой, Геральт просунул руку под доспех, нащупав там всё тот же перстень ведьмы. Гранёный корунд мерцал холодными бликами, а светлое золото радовало глаз. Он улыбнулся, спрятав кольцо обратно и уже решив, что отдаст его Илве. Пожалуй, если добавить немного радости в прохладу её печальных глаз, то будет очень даже неплохое завершение этой истории. Пусть принцесса-волчица улыбнётся, узнав радостную весть, полученную, когда её совсем не ждёшь.

***

      Крапитка вздрогнул, когда огромный камин в главной зале взвыл, выпуская из себя запах леса, мха и старого влажного камня. Монка, снова захныкав, вцепилась в его плечо обеими ручонками, тревожно оглядываясь в полумраке зала. — Ну-ну, внученька, ну-ну… — оглядываясь по сторонам, Крапитка всё пробирался вперёд, обходя кучи рухляди, бывшие когда-то давно мебелью и паркетом. — Вот, сейчас, сейчас, найдём, что нам нужно… Эхо шагов отдавалось от голых холодных стен, а голоса тонули в темноте сырых углов и махровой пыли, оседавшей тут, казалось, столетиями. — Деда, давай уйдём отсюда, деда! — девочке после неуютной ночёвки в лесу было страшно и холодно, а завывания сквозняков и шум ветра за стенами веселья не добавляли. — Мне тут не нравится, зачем ты меня сюда притащил? Здесь так холодно! — А, вот! Нашёл, — мельник поставил на пол всё ещё цепляющуюся за него девочку. — Ну-ну, Монка, ну-ну. Глянь-ка, что я нашёл, а? Примерь-ка, по тебе ли это креслице? У торцовой стены зала, прямо напротив входа, стояло чудом уцелевшее кресло. Оно явно было рассчитано на взрослого, и когда-то давно, вполне возможно, именно тут восседал важный сюзерен, возглавляя собрания ленных вассалов или провозглашая начало сезонных праздников. Подлокотники когда-то были украшены металлом, порядком потемневшим от времени и пыли, а на спинке кресла был вырезан герб древних правителей: полустёртая голова волка в оскале, на шее которого был воротник плаща грубого плетения, из толстых нитей. Крапитка, стянув с себя меховую одёжу, протёр ею кресло и, посадив туда Монку, устроил там поудобнее, стараясь развеселить и растормошить девочку. — Ну, как, нравится тебе этот замок, а? Самый настоящий, королевский! — Нет, совсем не нравится! — она съёжилась на сиденье, подсовывая под себя красные озябшие руки, похожая на мокрого воробушка. — И добрая и красивая ведьма мне велела сюда не ходить, потому что тут… — Нету, нету тут теперь никакой ведьмы, внучка! Всё, слышишь? Всё, всё здесь — твоё! — он замолчал, почёсывая бороду и гадая, как бы ещё развеселить хнычущую Монку. — А давай мы с тобой поиграем в кроролевну, а? Вот как будто всё здесь — твоё, и теперь не нужно будет нашей бабке ходить на маслобойню, да нам с тобой на мельнице с середины лета торчать! Вот будет Йуле, притянем в эту залу ёлку большую, нарядим её, свечи зажжём, а? Настоящие, восковые! Ну, внученька, ну что скажешь? — А Джупелку мы сюда возьмём? Я без кота тут, — она обвела пальчиком залу и шмыгнула носом, — королевной не буду! — И кота возьмем сюда, и бабу нашу, да хоть вон, полдеревни пусть перебираются, для всех дело найдётся! Несмело улыбнувшись, Монка мечтательно подняла голубые, василькового цвета глаза к потолку. — А ещё, хочу, чтобы тут прямо сейчас с дедом оказалась и бабушка, и чтобы вот тут, — она ткнула пальцем в камин, — вот прямо сейчас огонь разгорелся, а то я замёрзла! — Ну, ишь, чего захотела-то, — пробормотал старый мельник, вспоминая так некстати о том, как померла родами его приёмная красавица-дочь, мать Монки, найденная младенцем на пороге дома в такое же осеннее утро. — Такого не быва… Они оба подпрыгнули от того, что в камине вдруг вспыхнула яркая искра, превратившаяся в пламя, весело затрещавшее в невесть откуда взявшихся дровах. Спорый огонь постепенно освещал старую залу, яркими пятнами выхватывая из забытья и забвения то кусок резной дубовой панели на стене; то тканый богатый гобелен с изображением весенней охоты, свисающий прямо позади кресла Монки. Тихо зазвенели витражные стёкла в высоких окнах, вставая на место и пропуская через себя цветные лучи от вдруг выглянувшего солнца. А пол, вмиг обратившийся в навощёный наборный паркет, уже отражал тёплое свечение огня и мерцающие, нежные переливы витражных бликов. Старый замок оживал, вспыхивая каминами и печами, скрипя деревянными ступенями в башнях и гремя пыльными винными бутылями в погребах. Даже старые замковые ворота медленно и с трудом поворачиваясь в тяжёлых петлях, снова заблестели новёхонькими бронзовыми пластинами, на которых почти не было изумрудной патины. Бедный Крапитка весь дрожал, упав на четвереньки и вцепившись в золочёные ножки древнего высокого трона, на спинке которого скалилось сказочное чудовище: огромная голова волка-оборотня, с мерцающими глазами-звёздами, с грубым самотканным воротником плаща. Монка, сидя в своём деревенском платьице и не доставая до пола в высоком кресле, улыбалась во весь рот, показывая прорехи в молочных зубах, и в отличии от своего деда, ничуть не пугаясь чудесной магии, что творилась вокруг. А в обновлённые ворота, по прекрасной мощёной дороге, влетели два всадника. Первой соскочила с лошади молодая женщина, разрумянившаяся и смеющаяся, она вбежала в гостеприимно открытые двери замка, громко выкрикивая имя Монки. А за нею, не спеша и оглядываясь, с надменным видом, спешился красавец-эльф в великолепном плаще. Прежде, чем войти в замок, он откинул голову назад, немного прикрыв глаза, и тряхнул прекрасными, вьющимися золотистыми волосами, достающими ему аж до… Ах, это же совсем не важно, до какого места, правда, милсдари и милсдарыни? Старый лес в сумерках исходил туманом, как добрая миска с похлёбкой из деревенского трактира. Туман стелился по земле, как будто подбирался к самым воротам замка. А в замке сияли все окна; он весь светился сегодня, мерцал и переливался цветными огнями витражей, как последний драгоценный камушек в медной короне древней магии, которая медленно угасала в этих старых лесах, пока ещё не поддающихся упрямой настойчивости и воле людей.