Decalcomania

***

      Город озаряется огнями рекламных стендов и тянущимся из ночных забегаловок светом, когда Чонгук покидает свой личный асгард, двигаясь по направлению уходящей в ночную темень трассы. Мимо проносятся скорострельные тачки, медлительные дэу матизы, шумные пазики и пикапы. И абсолютно все сливаются в одно неспешное разноцветное месиво, постепенно переходящее в мешанину из острых ощущений.       Льющийся по крови мефедрон посылает в мозг импульсы потешности и экстаза в кýпе с абсолютной усладой. Коктейль из мастей со всякой части необъятной Вселенной ласкает внутренности, соединяя смачные впечатления словно пазл. Кажется, будто стоящая ночь утешает вечностью, а время дает отсрочку, позволяя оставаться наедине с ощущениями бесконечно. Причудливые краски кружатся в яростном танце, Декалькоманией отражаясь в сознании.       Висящие на мочках тонкие цепи щекочут скулы. Ворот черной рубашки сжимает горло, и темно-сиреневый галстук с россыпью светлых горошин служит ему службу. Черные как ночь классические штаны простираются во внутренней области бедер, напоминая об отсутствии нижнего белья, оставленного на долгую память любезной этим вечером шлюшке. Темно-сангиновые тени простерлись до самых щек. Пятки в строгих туфлях неприятно щиплют, и спина постепенно потеет под натиском пиджака и рубашки.       Чонгук приближается к россыпи многоэтажек с редкими лучами горящих окон. Мимо уже проплывают мало-мальски привычные круглосуточные. И пока миллионы ионов где-то внутри пляшут чечетку, Чонгук приходит к мнению, что все это почти сравнимо со вторым пришествием. Поэтому когда из-за скрытой тенью кирпичной стены выпрыгивает пестрое нечто, Чонгук нисколько не удивляется. — Ар-р-р, — негромко рыкает темно-зеленое нечто, в свете фонарей оказывающееся Тэхеном.       Его костюм динозавра приобретает в глазах Чонгука четкие очертания, позволяя рассмотреть пасть-капюшон, накинутый на голову, и поднятые кверху руки, слегка согнутые в локтях, которыми тот пытается придать ситуации пущей опаски. Его бледно-желтый живот, рассеченный полоской черных кнопок, почему-то вызывает недоумение, и Чонгук действительно удивляется, с какого такого перепугу тэхенов живот так похож на его любимое одеяло, и вообще, почему цвет этой тряпки так сильно смахивает на песок сеульского пляжа, на котором они с Юнги сегодня позволили себе нелегитимную вольность. Перед глазами начинают мелькать любимые намджуновы алые крабики, танцующие под вышедший прошлой ночью трек Хены... — Кошелек или жизнь, — отвлекает от аномального пати где-то на подкорке мыслей Тэхен, снова растягивая свое медовое «р-р-р», — гони конфеты. Или я тебя сожру.       Возможно, только потому, что Чонгук максимально сильно загнул с мефедроном этим хэллоуинским вечером, Тэхен в костюме динозавра смотрится весьма агитирующе. Непогрешимое зрелище порождает в области так называемого нефритового стержня нескончаемое желание. Проще говоря, компромиссное решение находится само собой.       И уже через несколько мини-астралов Тэхен красуется перед Чонгуком в весьма волнующей позе. Прижатый поясницей к кирпичной стенке, присевший на колени и высунувший язык, он в экстазе прикрыл глаза, позволяя сперме стекать с разгоряченного языка, а довольному Чонгуку поглаживать щеку ледяной рукой с окрашенными в черный ногтями. С тэхеновых белоснежных плеч сполз темно-зеленый кигуруми, оголяющий привлекательную грудь. И в ярко-медовых волосах вытанцовывают вальс парочки пуха и блесток. Чонгук отказывается верить, что Оскар Домингес не захотел бы получить патент на Ким Тэхена. Крышесносно. — И как, вкусно поел? — все еще бездумно шепчет Чонгук, содрогаясь в самозабвении. Немного раздвинув ноги и освободив из пиджака одну руку, он позволяет тому повиснуть на другом плече и руке, спрятанной от холода в кармане расстегнутых брюк. Он дергается, когда Тэхен выдыхает на его порозовевший от наслаждения член, и снова гладит чужую теплую щеку, размазывая нарисованные под левым глазом две миниатюрные звезды. — Может, ко мне, сладкий?