Decalcomania

***

      Не то чтобы личный чонгуков асгард так уж был им же самим излюблен. Скорее, напротив, вызывал неукротимые приступы ненависти и отвращения. Впрочем, не появляться там регулярно он не имел привилегии. Асгардом с недавних пор обозвалось его рабочее предприятие, в котором сам он занимал должность верного бармена, одного из немногих, кто непонятно откуда нашел в себе силы выдерживать ежедневные нападки владельца. В общем-то, пожалуй, единственным на то объяснением была их с боссом дружба – с Юнги они знакомы еще с тех самых пор, как извилин у обоих хватало на одни лишь дохера интеллектуальные беседы об игрушечных машинках и динозаврах. Потому особой сложности не возникло, когда поднялся вопрос о найме отменного бармена. Чонгук, впрочем, был хорош.       Стоящий на плаву вот уже долгие шесть лет паб – с противоречивым названием «Tea Scent» – стал для Чонгука домом. Если опустить въевшийся запах выпивки, толпы народу и периодические невольные стычки визитеров, заведение смело можно было бы назвать отборной холостяцкой берлогой. Тем не менее, по словам Юнги, именно эти аспекты и делают из обычного паба поистине «Мужицкую нору». Чонгук предпочитает с ним соглашаться.       Как бы то ни было, этот самый асгард абсолютно точно не конектит с манерными особами и пресловутыми субъектами, целью своей жизни выставляющими упорную учебу и обязательное достижение успеха. Потому Чонгук крайне удивляется, когда порог их заведения переступает Тэхен.       Ким Тэхен, который только и делает, что целыми ночами зубрит домашку и не пропускает ни одного университетского события, в большинстве случаев походящего на убого поставленный клоунский карнавал. Впрочем, что уж там, в его возрасте Чонгук занимался тем же. Во всяком случае, пытался.       Еще большему удивлению он предается, когда младший заказывает Бурбон. Чонгук, в общем-то, противостоять этому не может, так как совершеннолетие Тэхен перевалил уже как пару лет назад. Выглядит он непривычно смущенно, словно целую ночь трахал Цитадель сеульских шлюх и теперь пытается вычеркнуть данную ситуацию нахрен из жизни. Чонгук, признаться, удивлен. — Тяжелая ночь? — интересуется он, с еще большим замешательством отмечая, насколько сильно Тэхен покраснел. — Можно и так сказать, — тихо отвечает он, крепко сжимая в руках протянутую выпивку.       Может, Тэхен и был всего на пару лет младше и учился на последнем курсе универа, но абсолютно точно не выглядел как человек, способный осушить залпом стакан гребаного Бурбона. — Думаю, я слегка изумлен событиями прошлой ночи, — несмело признается он, опуская голову как можно ниже. Чонгук усмехается. — Тогда я весь во внимании, Тэхен-а, — Чонгук облокачивается локтями на барную стойку, умещая подбородок в ладонях. Тэхен кажется удивленным. — Погоди, — задумчиво хмурится он, — то есть ты не понимаешь, о чем я?       Теперь Чонгук делает недоумевающее лицо, на секунду задумываясь, не натворил ли он минувшей пятницей очередной мини-анархии. — А должен? — подозрительно озвучивает он, надеясь, что младший в очередной раз затеял одну из своих излюбленных потех. А Тэхен был именно таким.       Таким простым, не пресловутым студентом, отдающим свои лучшие годы в коварные лапы зубрежки, таким простецки-душевным мальцом, способным скрасить наполненный беспардонными кутилами вечер, таким веселым взрослым мальчишкой, любящим нелепые, незамысловатые игры, в которые порой втягивал своего нудного, но, безусловно, любимого Юнги-хена, и таким чертовски обаятельным хитрым лисом, образ которого ну никак не соприкасался с тем стесняшкой, который прямо сейчас, сидя визави Чонгука, неловко прятал свои, несомненно, потные ладони между сведенных бедер. — Вообще-то, нет, — едва улыбается он, отодвигаясь от барной стойки, — не должен, хен.       Тэхен несмело салютует подошедшему к стойке Юнги, спешно выбегая на улицу. После чего Чонгук погружается в канитель вчерашних событий. Кажется, он не помнит ничего, что имело место быть после, насколько он помнит, четвертой дорожки мефедрона. Поэтому негласной помощи он ищет в глазах коварно смотрящего на него Юнги. — Серьезно? — не слишком удивленно упрекает тот, — признаться, я думал, что подобное ты забыть не в силах. Окей, друг, был не прав.       Чонгук хмурится еще сильнее. Не верится, что вчера он мог натворить что-то, что было бы осуждаемо Юнги и как-то касалось Тэхена.       Ким Тэхена, который – большие хитрые глаза, длинные белоснежные рубашки, красные щеки от вида гуляющих по пабу официанток, растрепанные от нехватки времени на укладку волосы. Ким Тэхена, который – природное обаяние, невероятная харизма, ботанская задница и девственно чистая душа. Какова?.. — Юнги, — серьезно говорит он, нервно корябая начавший слазить с ногтей черный лак.       Мин делает такое себе не-при-делах лицо, давая понять: «Чувак, сам накосячил, сам и разгребай». — Просто скажи, что случилось хреновой ночью! — Ну, если верить в теорию о трех рукопожатиях, то можно считать, что Тэхен, как минимум – подержал ядерный чемоданчик, как максимум – всосал около сотни грамм мефедрона, — задумчиво тянет он, — в общем-то, это с учетом того, что та вчерашняя шлюха любезно обласкала твой посыпанный порошком член еще до него, послужив, тем самым, мальцу немалую службу.       Этот грязный натюрморт, открывшийся из окна паба, Юнги и по сей час видит в самых страшных кошмарах. Буквально.       Чонгук с минуту обдумывает сказанное, ощущая, насколько быстро отметка состояния подлетает от «Какова-хрена» до «Я-чертов-еблан-что-теперь-делать». Он вмиг подпрыгивает с места, буквально вылетая за порог паба, и несется в сторону тэхенового дома. Ему необходимо несколько секунд, чтобы начать паниковать еще больше: в голове возрождаются флэшбэки. Вот он салютует на прощание компании парней, вот, как последнее животное передвигая ногами, двигается в том же направлении, что и сейчас, вот видит знакомые многоэтажки, а потом вдруг перед глазами возникает Тэхен. Вернее то, что для неспособного адекватно мыслить мозга изначально больше походило на зеленый сгусток. После он вспоминает, насколько дерьмовое у него было состояние, насколько ласково звучало это до сумасшествия нелепое «Р-р-р, кошелек или жизнь», и насколько, черт возьми, любезен был Тэхен, вальяжно посасывающий его абсолютно довольный ситуацией член. Колени постепенно подгибаются, и Чонгук останавливается, пытаясь отдышаться. В глазах, видимо, темнеет, так как картина вчерашнего вечера вырисовывается, на удивление, излишне красочно... Так, стоп.       Алкоголь, наркота, музыка, шлюхи, «Пока, парни», дорога домой, свет фонарей, зеленый кигуруми, «Кошелек или жизнь», Ким Тэхен на коленях, минет... «Может, ко мне, сладкий?». Блять.       Черт, нет, ну, не-ет!       Не то чтобы минет входил в чонгуковы планы и в целом казался для него чем-то обыденным, но в ку́пе с полноценным сексом это ж реально тумач! Чонгук отказывается верить в ту пургу, что прямо сейчас безжалостно крепко сковала его и без того не пресловутый мозг. «Какого черта, быть не может... Придурок, придурок!»       Было ли это невъебенно странное воздействие хэллоуинской ночи или волшебное влияние тэхеновой – что уж там – абсолютной сексуальности, Чонгук не знает. Но точно уверен, что не сможет искупить грехов и до конца восьмой жизни. — О-о, нет-нет-нет! — хнычет Чонгук, останавливаясь, чтобы отдышаться. Легкие неистово-крепко сжимаются, — я трахнул Ким Тэхена.       Чонгук честно думает, что хуже уже точно быть не может. Но из-за угла вдруг выходит Тэхен. Такой потерянный и, видимо, лишенный дара речи, он кажется совершенно микроскопическим в этой своей огромной футболке. Чонгук про себя считает от десяти до одного, лишь после делая глоток воздуха. — Между нами ничего не было, если тебя это волнует, — негромко начинает Тэхен, терроризируя кромку белоснежкой футболки с надписью «Берлин». На этот раз он, казалось, звучал обиженно. — То есть... — не до конца понимает Чонгук, делая, тем не менее, шаг ближе. — Да, тогда на улице я действительно, эм, сделал это. Но секса у нас не было, — Тэхен снова делается смущенным и повторяет чонгуков жест, делая шаг навстречу, — я имею в виду, да, мы действительно поехали к тебе, но все, что ты сделал – это снял с себя ботинки и майку и заснул у меня на коленях сразу, как мы оказались в кровати, — с очевидной нежностью вспоминает парень, пока в глазах у него пляшут чертята, — кстати, ты не говорил, что сделал новое тату.       Парень на миг задумывается о том крышесносном анимешном эскизе, которого набил буквально пару дней назад, и хмыкает при мысли, что Тэхен увидел тату первым.       Кроме того, Чонгук готов поклясться, что только что у него с плеч просто-напросто рухнул чертов груз весом в тысячи тонн. Он, по крайней мере, все еще не натворил настолько отвратных глупостей. Это утешало. Но заставляло кое о чем задуматься. — То есть я правильно понимаю: чисто теоретически, не будь я тогда в столь плачевном состоянии, ты бы сделал это. Я имею в виду... ты бы переспал со мной? — неосознанно улыбается Чонгук, подходя совсем близко.       Тэхен делается совсем пунцовым, отворачивая голову в сторону. — Да, — честно признается он, — если быть совсем откровенным, ты нравишься мне, хен. Так что, думаю, да. Я бы сделал это.       Чонгук совершенно симпатично дергает кончиком носа, что говорит о его абсолютном смущении, и, подобно младшему, отводит взгляд в сторону, нервно корябая лак на ногтях. Тэхен задумчиво оглядывает его руки, вскоре указывая на чонгуковы скудно выглядящие ногтевые пластины. — Знаешь, с тех самых пор, как я накрасил тебе ногти, прошло около недели. Не думаешь, что пора бы их обновить? — улыбается младший, заставляя чонгуков желудок сделать неожиданный кульбит. — Думаю, самое время.       Чонгук с уверенностью может сказать, что никогда прежде не испытывал к Тэхену нечто большее, чем обыкновенная привязанность или забота, но, кажется, произошедшее минувшей пятницей заставило задуматься о собственных сантиментах. Тэхен на самом деле порождал бесценные эмоции и оказывал необыкновенное влияние. Возможно, именно поэтому в глазах этого человека хотелось казаться более целомудренным и воздержанным, чем Чонгук являлся – или думал, что является – на самом деле.       Так или иначе, похоже, что очередная излюбленная тэхеном университетская хеллоуинская забава послужила началом нечта куда более стоящего.