Ливень

Оглушительно громко. Безупречно искренне. Летние ливни всегда такие. Из настежь распахнутого окна на пол натечёт целая лужа, да только кого бы оно волновало — теперь не до мыслей. Теперь не та стадия. Теперь, не сбиваясь с тягучего ритма, зубами впиться в солёную шею, и не пытаться найти в себе человеческое. Податься губами к губам, поймать на язык чужой стон, ответить тем же и с трудом оторваться, чтобы взглянуть. В комнате полутьма: не включай, оставь так! На шее все ещё галстук: да хватит возиться! На полу рядом с кроватью белоснежным пятном рубашка с оторванными пуговицами. Где-то в центре комнаты остались чужие футболка и брюки. Его — ещё раньше, на входе в квартиру. Не факт, что закрыли дверь. Сквозняком швыряет о стену оконную раму, того и гляди во все стороны брызнет стеклом, а молнии чертят по небу так ярко и зло. — Ну давай же... Сильнее! Чэн крепко жмурится: восхитительный мальчик. Такой громкий и честный, красивый и сладкий, похожий на ангела. Точёное тело, и волосы светлые, мягкие, лёгкие — ореолом вокруг головы, даже в полумраке — контрастом на чёрном шёлке белья, до мурашек. Гнётся навстречу, ласково по щеке гладит, другой рукой царапая спину в кровь, улыбается. Очередной всполох высвечивает лицо — веки полуприкрыты, а глаза сатанинские, не показалось — адовой желтизной отливают. Губы искусаны: всё ещё больно, слишком всё быстро и слишком всё жадно. На лбу — бисерной россыпью пот. Чэн собирает языком, не подумав. Жмётся губами к виску. На теле — шрамы. Спросить бы про каждый, да только зачем? Спросить бы, где научился так трахаться в свои восемнадцать, но тоже бессмысленно — ночь на исходе. Куда слаще — подхватить под колено, меняя угол, толкнуться глубже и медленнее, усмехнуться в ответ на сорванный крик: нашёл. Расскажи мне теперь про "сильнее". До рассвета ещё час, гроза постепенно стихает, и слышно теперь каждый вздох. — Без рук сможешь? Всхлипывает, соглашаясь, непослушными пальцами стискивает спинку кровати. На запястье — кожаный шнурок с бусинами из чёрного металла. На него только и смотреть: пересчитать попробовать, изучить причудливую витую застёжку, отвлечься. Мягко зажать ладонью чужой хнычущий рот. Зажмуриться до огненных кругов перед глазами и отпустить почти сразу, не рассердившись на прокушенную кожу: мальчишка смотрит пьяно и немного испуганно. Выворачивается из-под руки, высвобождая подбородок: — Не надо. — Не буду. Прости. Обнять все ещё настороженного, мягко потереться носом по шее. Лишнее, но отчего-то не удержаться. Погладить по волосам, чувствуя, как снова расслабляется. Определенно лишнее... Сплести пальцы, вновь начиная двигаться. Никак не удержаться... И он уже тоже не может: мечется, запрокинув голову и доверчиво подставив горло. Стонет так сладко, задыхаясь, на выдохе просит: — Вот так... ещё, сейчас... Ча-а-ак... И такой отлаженный ритм вдруг сбивается. — Я Чэн. — Что? — Меня зовут Чэн. Мальчишка на грани оргазма, оглушённый подступающим удовольствием, понимает не сразу. Облизывает истерзанные губы, дышит приступами, медленно приходя в себя. Давит ладонями в грудь, заставляя выскользнуть из податливого горячего тела, тихо охает, перекатывая на спину. Нетерпеливо дрожит, усаживаясь на бедра. Смотрит без раскаяния, по-прежнему честно. Кожа фарфоровая, и улыбка смущённая, нежнее только его пальцы на шее. Цепляет узел галстука, тянется за поцелуем, уверенным шёпотом в самый рот выдыхает: — Да какая нахер разница, как тебя зовут, — целует так жарко и медленно насаживается на член. Жмурится сладко: — Никогда не понимал, как люди сходу имена запоминают. — А я никогда не трахался в галстуке. — М-м, так я у тебя первый. Чэн усмехается. Думает: да ты у меня единственный — такой ёбнутый. Думает: а ведь и правда — какая разница? Сам-то вообще не посчитал нужным имя спросить. Да и интересно ли? Время... Сколько там до рассвета? Чэн послушно приподнимает голову, позволяя снять с себя последнее, качает головой, когда мальчишка, обмотав галстуком его запястья, тянет к спинке кровати: — А вот это вряд ли. — Как скажешь... За окном снова гремит. За окном снова дождь истерит, глушит чужие стоны. Глушит его собственный: мальчишка на члене двигается быстро и сильно, смотрит остекленевшими глазами. Просит: — С тобой хочу. Вместе, — и выгибается в пояснице, на долгие секунды перестав дышать. ...В распахнутом настежь окне светлеет, линией проступает горизонт. Рассвет. Рядом — чужое тепло, сонное, мягкое. Расслабленное. Волосы влажные, липнут, если прижаться лицом к затылку. Пахнут странно — цветочным чем-то, только сейчас вдруг распробовал. Да и некогда было его нюхать там, в клубе, когда подошел уверенно и сел рядом за барную стойку. Пальцы все ещё сплетены в замок. Чэн обнимает крепче, тянет к себе, спиною к груди: — Как тебя зовут? — Шэ Ли. — Красивое имя, — целует за ухом, целует в плечо, находит губами шрам. Спросить бы, про каждый спросить. — Ли, будь так любезен, сделай так, чтобы когда я проснусь, тебя здесь не было. Если нужны деньги на такси — бумажник в брюках, можешь взять. Сколько нужно. Вздрагивает. Едва уловимо. Перестаёт дышать, а потом соглашается со смехом: — Хорошо, — и притирается кожей к коже. Ближе. — Спасибо. Чэн кивает: самому себе. Вот и отлично. Рассвет, небо теперь не чёрное, небо теперь такое, будто там тысячу роз на костре сожгли. Рассвет, пора прощаться. Проснуться в одиночестве, к вечеру — забыть.