Ливень

Простыни смятые, чёрный шелк вокруг бедер путается. На подушке влажное пятно от волос. Успеть себя одёрнуть — не потянуться. Лежать, прикрыв ладонью глаза, прислушиваться к пустой тишине в квартире, душить неуместное разочарование: зачем ты такой послушный... Окно теперь плотно закрыто — спасибо, — и будто не было ночью грозы. Оно, безусловно, все к лучшему: сегодня последним рейсом, на облака смотреть сверху вниз, как на всё в этой жизни, и, минуя тысячу километров, не вспоминать об оставленном. В комнате пахнет дождём, небо блестит тусклым солнцем. Чэн смотрит на него сквозь стекло, обнаженный, упираясь руками о подоконник. Не забыть подготовить бумаги. Важно. Не оборачиваться, не разглядывать, как аккуратно повешены на спинку массивного кресла брюки и рубашка, на которой не хватает теперь пары пуговиц. Не пытаться понять, зачем в полумраке чужой квартиры собирать по полу одежду и складывать бережно. Да и было бы что понимать. С самого начала ведь видел: с ним что-то не так. Жаль, что вчера об этом не думалось. Вчера... внимательным взглядом вниз, туда в толпу, стоя на втором этаже, сжав перила ладонями — чтобы не сорваться. Голос чуть громче обычного, для того лишь, чтобы грохот музыки перекрыть: — У нас что, охрана в отпуске? — Минуту. Минута — в вечность, по венам — лава, а ситуация — из ряда самых обыкновенных. Алкоголь, танцпол — там жарко. Там в груди отдаются басы и взлетают вверх руки. Там обнаженная кожа и феромоны. Животные прихоти. А у мальчишки слишком откровенны движения и слишком красивая шея. Он, как обычно, сам по себе и зло толкает ладонью того, кто посмел прикоснуться без спроса. И вот уже грубым захватом чужие пальцы на тонком запястье поверх черных бусин, рывок на себя и ладони на ягодицах, обтянутых светлой джинсой. Мальчишка воротит нос, выворачиваясь, цедит сквозь зубы вряд ли цензурное. Его от отвращения передёргивает — такое ни с чем не спутать, такое никак не спрятать. Такое заводит сильнее, особенно тех, кому в пьяном угаре вдруг кажется, что дозволено все, а отказ — лишь кокетство. Агрессии больше, толпа инстинктивно чувствует — растекается в стороны, а в центре живого круга — он и тот, кто на целую голову выше и гораздо шире в плечах. Чэн на стоящего рядом не отвлекается, мельком отмечает, как нервно тот поправляет наушник и хлестко повторяет в рацию координаты: — Первый этаж, зона 2Е. Мальчишка намеренно провоцирует: ноги на ширине плеч, голова опущена, длинная челка прячет глаза, а губы двигаются уверенно — грязное оскорбление и ядовитая усмешка. От первого удара уклоняется, отшатнувшись назад, изогнув поясницу, и, будто танцуя, приглашающе разводит в стороны руки. Чэн знает, для кого спектакль, и знает зачем. Случайно раз в неделю не приходят, не ищут глазами, не замирают — найдя. Случайно не налетают, выверено задев плечом, и, задохнувшись от мимолетного прикосновения, не смотрят вслед, злым клеймом ожидания прожигая затылок. Случайности не длятся так долго, не бывают так хороши, не разгуливают жарко и сладко по сновидениям. — Мне самому? — Господин Хэ, одну минуту, — удивлённо. Видано ли: владелец пафосного заведения заехал, как обычно, по субботам, расслабиться и выпить, а в итоге ввязался в драку, спасая одного из посетителей собственного клуба от упившейся в дымину дряни. Парни в фирменных футболках успевают вовремя: лица пусты, жесты выверены, сначала — вежливая просьба, после попытки дёрнуться — отточенный приём, никакого вреда, ни малейшего дискомфорта, со стороны и вовсе выглядит так, будто перебравший весельчак добровольно виснет на предплечьях, услужливо подставленных с обеих сторон. Сейчас его вежливо вынесут, и никто ничего не заметит — веселье в разгаре, и снова сомкнувшийся круг. Мальчишка, неподвижно застывший среди живого моря, запрокидывает голову, безошибочно находя глазами. Хищно лижет губы: видел? Так отчего не вмешался, отличный ведь повод... какой тебе нужен ещё? По лестнице вниз — в полутрансе, окончательно всё решив. Неторопливым шагом к бару, изучая знакомую спину: футболка нарочито изодрана, рядом с воротом — в клочья, и острый седьмой позвонок сквозь порезы на ткани. Волосы встрепаны, будто мерцают: ангельский нимб, перепачканный пеплом. Цепочки, браслеты, кольца на тонких изящных пальцах. — Меня зовут Хэ Чэн. Молчит в ответ, наблюдая за барменом, поджигающим что-то пурпурное. Сосредоточенно. Будто не слышит. Точно не дышит. Заходится бешеным ритмом на шее артерия. Шутка ли — полгода случайных встреч. — Чего ты хочешь? Мальчишка — медленно-медленно на высоком крутящемся стуле, лицом к лицу, едва не касаясь коленом. Под джинсовой бахромой мерцает сахарной сладостью кожа, вьется под ткань тонким росчерком шрам. Глаза плавят отсветом тусклого золота: — Немного. — Тебе восемнадцать хоть есть? — Что, если нет? Угостишь газировкой? Чэн думает: было бы правильно. Говорит: — Машина у чёрного входа, — клянётся себе дольше минуты не ждать. ...По итогу: пустая квартира, и сложно поверить, что не привиделось. Бумажник на месте, купюры в нем тоже. Глухое раздражение — лучший индикатор чувства вины: хотелось бы по-другому, да кто бы умел в то другое. И лишь на парковке, с прижатым к уху мобильником, становится легче: — Я задержусь. Машину угнали. — Ищем? — Не стоит. Я думаю, сами вернут.