Потерянный во Тьме

      Первым в нос ударил сильный запах благовоний. Кэй слабо дернулся и приоткрыл глаза. В голове стоял туман, каждый вдох давался с трудом, из груди вырвался болезненный стон.       «Где я?», — промелькнула мысль в голове, но сразу растворилась в пелене, окутывающей сознание. Кэй не нашел в себе сил, чтобы осмотреться и подняться, и почти провалился в тяжелый сон, когда внезапно ему на голову легла чья-то рука, тяжелая и теплая.       Парень широко распахнул глаза и увидел перед собой мужчину в длинной красно-желтой одежде. Тотчас к горлу подкатил комок, а сердце стало биться так быстро, что в ушах отдавались его толчки. На долю секунды Кэю показалось, что он видит перед собой отца: высокий силуэт возвышался над ним, а светлые глаза пристально и устрашающе изучали его.       — Я вижу, ты очнулся, дитя, — ласково проговорил мужчина и улыбнулся, в уголках глаз у него появились забавные морщинки. Он попытался наклониться ближе, но Контэ резко пнул его и отполз к стене, вжавшись в угол.       — Уйди! Отвали от меня! — голос Кэя предательски дрогнул и просел, напоминая жалкий скулеж. На лбу выступил пот.       Мужчина отстранился и удивленно вскинул брови. Он примирительно поднял руки и снова улыбнулся:       — Тише, тише, дитя. Я тебя не обижу, не бойся.       Тело Кэя замерло в напряжении, он не сводил взгляда с мужчины. Выворачивающая душу тишина длилась вечность. Но ничего не происходило. Ни разъяренных криков, ни жестоких ударов.       — Меня зовут Мерино. А ты у нас кто?       — Я К… Бран! Я Бран! — Кэй едва успел прикусить язык. Ему не хотелось говорить настоящее имя этому странному человеку. Одурманивающий ужас мешал думать трезво, и все, что Кэй видел, напоминало ему об отце, о чудовище из его самых ненавистных кошмаров.       — Какое замечательное имя, Бран, — Мерино медленно присел и показал парню едко пахнущие мази и бинты. — У тебя серьезные раны, я могу обработать их?       — Я сам! Мне не нужна помощь! — резко прошипел Кэй сквозь сжатые зубы и сжал кулаки, стараясь не показывать накатывающей паники и еще сильнее вжавшись в стену.       — Как скажешь, — мужчина не сдвинулся с места. — Я оставлю все здесь.       Глаза Кэя бегали от приготовленных склянок и бинтов обратно к Мерино. Он не мог сказать ни слова: в горле застрял тошнотворный комок. От каждого движения мужчины тело пробивала дрожь, а внутренности сворачивались в тугой узел. В каждый момент Кэй ожидал удара, следил за руками, пытался уловить нотки угрозы в голосе.       Но Мерино осторожно поднялся, повернулся спиной к Контэ и ушел. Кэй недоверчиво проводил его взглядом, потом нехотя потянулся к бинтам. Нос пульсировал тупой болью, словно его методично долбили молотком. Только теперь Кэй понял, как тяжело дышать на самом деле — то ли от тревоги, то ли от ран — ребра ломило, а под грудью почти ощущался острый и раскаленный шип, пронзавший правый бок.       На самом деле, он не умел обрабатывать раны. Побои отца Кэй всегда терпел и ждал, когда кровоподтеки сойдут сами по себе — в доме давно не водилось лечебных мазей и трав, — а порезы и ссадины он наскоро промывал водой. Бинты он замотал криво, мазь толстым слоем ляпнул на ребра, нос, и ключицы, кривясь от неприятного жирного ощущения на коже.       Мерино вернулся с подносом горячей еды, от запаха которой потекли слюнки. Сочная жареная курица притягивала взгляд. Фрукты, спелые и не тронутые гнилью, весело подставляли бока под тусклые лучи света. Мужчина кинул взгляд на Кэя, вновь забившегося в угол, и как бы невзначай бросил:       — Я мог бы показать тебе, как это делать правильно. Если так оставить, лучше не станет.       — Тебя это не касается, — буркнул Кэй и вызывающе посмотрел в глаза Мерино. О, как же ему хотелось разбить эту маску спокойствия и доброты и обнажить истинное лицо мужчины! Гораздо проще и привычнее было бы бороться против монстра, а не ждать подставы от доброго дядьки.       — Не касается, — неожиданно легко согласился Мерино. — Но я бы хотел тебе помочь.       — Зачем?       — Не люблю бросать людей в беде.       Сморщившись, Кэй внимательно осмотрел Мерино еще раз. Тот вел себя странно, совсем не как отец. Тот бы уже давно выбил Кэю зубы за сопротивление, так еще бы и сверху палкой по голове добавил. А этот странный человек терпел злобные порывы Контэ и смотрел с такой нежностью, с какой материнские руки никогда не обнимали его в детстве. Ребра, словно откликаясь на мысли, заныли, а в нос потекла разогретая мазь. Кэй чихнул и угрюмо шмыгнул носом, вытирая сопли рукавом.       — Если позволишь мне сделать это, я дам тебе еды. Пойдет? — предложил Мерино и пододвинул тарелку с мясом.       Кэй немного помедлил, словно ища подвох в излишнем гостеприимстве мужчины, но голод подавил все страхи. Фыркнув, Контэ кивнул и разрешил переделать всю процедуру. Он зажмурился, ожидая, что грубые руки сделают больно, как обычно уже делал это отец.       Но эти теплые руки не доставили боли.       Едва поднос опустился на кровать, Контэ придвинулся и оторвал кусок курицы. Он и вспомнить не мог, когда в последний раз ел свежее мясо. Кэй ел быстро, не пережевывал до конца — боялся, что в любой момент еду могут отобрать. Живительная сила наполняла его впервые за долгое время. Простое жареное мясо казалось кулинарным изыском.       — Я нашел тебя на пороге своего дома без сознания. У тебя есть родители? — осторожно поинтересовался Мерино.       Облизнув пальцы, Кэй исподлобья посмотрел на него, задумался, а потом пожал плечами:       — Нет. Я живу на улице.       Словно уже зная ответ, Мерино покачал головой и едва слышно произнес: «бедное дитя». По его дрожащим губам становилось понятно, что он собирался задать еще вопросы, но вместо этого он только молча наблюдал, как Кэй ест.       Поняв, что мужчина пока его бить не собирается, Кэй поднял голову и прищурился, рассматривая его получше. Только теперь он понял, что мимолетная схожесть с отцом жила только в испуганных мыслях: у Мерино были усталые пепельные глаза, в которых не горел безумный огонек, а в длинных и волнистых каштановых волосах, спадающих на плечи, пролегли серебристые пряди. Вытянутое лицо рассекали едва заметные морщины. Он сидел идеально прямо, расправив плечи и положив большие руки на колени. Что-то чувствовалось в этом человеке величественное, но не пугающее.       Мерино заметил взгляд Кэя и ободряюще улыбнулся.       — Ты можешь пока пожить у меня, Бран. Тебе нужен уход. Правда, я должен буду уходить на службу, но я могу присылать лекаря, и…       — Службу? — непонимающе переспросил Кэй. — Ты стражник, что-ли?       На некоторое время Мерино замер, застигнутый врасплох вопросом, а потом заливисто засмеялся. Смех, такой настоящий и живой, заполнил собой комнату. Кэй озадаченно нахмурился: «Я сказал что-то смешное? Или этот Мерино на голову больной?»       — Нет-нет, дитя, я не стражник, — отдышавшись, ответил мужчина. — Я епископ Церкви Хиратона, один из двух Служителей Солнца Грандосса.       У Кэя голова кругом пошла от услышанного. В памяти вспыхнули давно услышанные сказки: тех, кто не молится и не верует, ждет суровая участь. А Кэй и не молился никогда, даже не удосужился запомнить затяжные молебные пения старого священника из деревенской церкви. И к Отцу искренне не обращался — где был светоносный Бог, когда отец избивал его розгами до кровавой росы? Где был Бог, когда мать бросила Контэ на произвол судьбы?       И кто такие Служители Солнца?       Только теперь он обратил внимание на одеяния Мерино. Они были слабо различимы в царившем полумраке комнаты: на красных одеждах струились солнечные узоры, замысловато извивались и сливались на груди в одно большое пылающее солнце, расшитое сверкающими камнями. Золотисто-желтый пояс обвивался вокруг талии, заканчиваясь гладкой бахромой.       Лицо Кэя исказилось в чистейшем ужасе. Теперь он понял все: прямо сейчас его повяжут, заберут в тюрьму и будут пытать. Инквизиторы выдерут ему ногти и язык, а потом кинут в священное пламя костра, чтобы он выл и рыдал, как Темные, осужденные на главной площади. Церковь узнала о его неприязни к Отцу, и он понесет наказание…       — Бран? Все в порядке? — озабоченно спросил Мерино, протянув к нему руку.       Вспышка. Вновь на мгновение показалось, что перед ним лицо отца.       — Не убивайте меня! — взвыл Кэй, съежившись и закрыв голову руками, точно ожидая удара. — Пожалуйста! Я не буду воровать, я буду молиться! Я… я…       Мерино замер и с непониманием уставился на Контэ. Что-то на долю секунды промелькнуло в его глазах: одновременно боль и понимание. Он снял расписную рясу, оставшись только в рубахе да штанах, и опустился на корточки перед кроватью, став наравне с Кэем, а потом заглянул ему в лицо. Кэй не реагировал, он крепко зажмурил глаза и втянул голову в плечи. Все тело дрожало.       И тогда Мерино протянул к нему руку и положил ее на макушку Кэя. Тот отшатнулся и напрягся. Но рука снова не делала больно. Она только гладила, и гладила, и гладила, а паника постепенно исчезала и становилась все тише…       Кэй не знал, сколько прошло времени. Не знал, сколько времени Мерино нежно гладил и перебирал его волосы, а Кэй жмурился и ждал, когда же его скрутят и потащат в тюрьму. Или хотя бы ударят. Но никто не собирался его наказывать.       Раньше никто так долго не сидел с ним. В какой-то момент Кэю стало стыдно, что он позволил себе такую слабость, и он нехотя оттолкнул от себя руку священника — не из-за страха, а просто чтобы не дать себе привыкнуть к этому приятному чувству в груди.       — Можешь не молиться и не ходить в церковь, — Мерино с трудом поднялся и стряхнул с одежды пыль. — Но в этом доме тебе нечего бояться. Я не трону ребенка.       Кэй волком смотрел на Мерино, все пытался подловить его на жестокости и лжи. Но тот раз за разом проявлял доброту по отношению к Контэ, а он и не понимал, почему. Ласка и любовь были чужды, но от них не хотелось бежать. Хотелось остаться и верить, что забота не сменится ударами и сломанными конечностями. «Останусь на пару дней», — твердо решил Кэй. Раны не давали ему свободно двигаться, в таком состоянии он не мог вернуться на улицу. Что может случиться за несколько дней, верно?

***

      Дни превращались в недели. Очень скоро Кэй осознал: он больше не может и не хочет уходить из дома Мерино. Не может больше променять теплую постель у камина на твердые затхлые переулки Хиратона, не хочет отказываться от изобилия еды и возвращаться к жизни дворовой собаки, питающейся объедками. Этот дом кормил и согревал. Не приходилось больше бороться за свою жизнь.       К Мерино пришли люди из Церкви, и Кэй сидел на ступеньке у дома, скучающе ковыряясь палкой в земле. Он чертил какие-то линии, подперев рукой голову. Прошло уже много времени с тех пор, как он обосновался дома у епископа и занимался мелкими делами: то принесет дров для розжига камина, то разложит скипы бумаг на прикроватном столике в спальне Мерино. Тот окружал его заботой, кормил и много-много разговаривал.       Кэй узнал больше о Церкви и Инквизиции. Церковь оберегала покой жителей и защищала от восстания Тьмы. Бог — Солнцеликий, пылающий воитель, сошедший с неба и умертвивший порождение греха — надежно окутал людей защитными куполами и дал им Святую силу, чтобы они могли защищать себя от остатков Тьмы. Молитвы оказались не пустыми звуками и вечным прошением о спасении — это благодарность Отцу за то, что каждый день солнце восходит над горизонтом и побеждает мрак ночи. Отец защищал людей от порождений гниющей Тьмы. Но и люди должны были заглянуть вглубь своей души и изгнать из себя тьму, очистить себя перед лучами солнца на рассвете, а потом проводить небесное светило на ночь, подготовив себя к искушающему мраку. Вечный цикл, повторяющийся изо дня в день. Церковь давала надежду страждущим, дарила милость мятежным и принимала тех, кто еще сомневался. По крайней мере, так говорил Мерино.       Кэй даже выучил несколько молитв, но не молился, лишь смотрел каждый день на исправно склоняющего голову перед изображением Бога Мерино. Контэ уже начинал молчаливо чертить солнечный знак перед собой, но слова так и не шли из его уст. Кэя все еще не влекло к Богу, но он смирился и делал вид, что ему нравится. Он обещал себе, что попытается вникнуть в церковные обряды — уж слишком много Мерино говорил о том, что видит в Кэе «божественную искру», что «не зря Отец послал тебя ко мне», и что вера когда-нибудь точно откликнется в сердце. На что только не пойдешь, чтобы крыша над головой не исчезла в одночасье.       А инквизиция…       Мысли прервались тяжелым пинком в спину. Кэй сдавленно вскрикнул от неожиданности и кубарем покатился вниз, пропахав носом землю. Пыль забилась в глаза, нос и рот, а кожу на щеке засаднило. Кэй приподнялся на локтях и повернулся.       На лестнице стоял высокий худой мужчина в стеганой форме инквизитора с осунувшимся лицом и горбатым носом. Его желтые глаза пылали неприкрытой злобой.       — Пошел вон, отброс! — рявкнул он, брезгливо скривив губы.       Лицо Кэя вспыхнуло. Он только открыл рот, чтобы начать браниться с незнакомцем, с губ уже почти слетело «Кого ты назвал отбросом, урод старый?!», но вдруг дверь открылась, и на порог вышел Мерино с еще одним мужчиной, на этот раз низким и коренастым.       — Что здесь происходит?       Голос Мерино вызвал у Кэя рой мурашек по спине. Он никогда не слышал и не видел прежде столько холода в ясном лике священника. Теперь всегда мягкое лицо помрачнело, а в серых глазах блестела сталь.       — Прогоняю уличного выродка от вашего дома, Ваша Светлость, — фыркнул худой мужчина.       Секунда — и звук удара рассек воздух. Звонкая пощечина окрасила кожу желтоглазого инквизитора в красный. Тот подавился воздухом и отшатнулся, вытаращив глаза.       — Кто разрешил вам, церковным псам, хозяйничать в моем доме? — глухо прорычал Мерино, угрожающе наклоняясь к мужчине. Тот промолчал и опустил голову, поджав губы.       Мерино отвернулся от него, спустился вниз и помог притихшему Кэю подняться, а потом встал перед ним, закрывая своей спиной.       — Этот ребенок — мой сын.       Двое инквизиторов недоуменно переглянулись.       — Но, господин Мерино…       — Молчать! — властно перебил их Мерино, взмахнув рукой. — Я так решил. Вы хотите поспорить со мной, Рэдкфил?       Худой инквизитор скрипнул зубами, а потом раздраженно сплюнул:       — Я не раз видел этого сопляка на улицах города. Вы хотите приютить грязного уличного оборванца, ворующего у людей еду?       — Это бедное дитя действительно раньше было вынуждено выживать на улицах нашего города. Но теперь, — вкрадчиво проговорил Мерино, вперив немигающий взгляд в Рэдкфила. — Это кровь от моей крови. И если кто-то из вас решит поднять руку на него, вы поднимете руку на меня.       Инквизиция подчинялась Церкви, была карающей дланью Отца, пока священнослужители были Его голосом. Ни один благоразумный инквизитор не пойдет против главы местной Церкви. Особенно против одного из высших чинов — Служителя Солнца.       Ведь от такого инквизитора не останется и костей к следующему утру.       Кэй с замиранием сердца слушал епископа, не в силах поверить в услышанное. Он? Сын Мерино? Происходящее казалось каким-то сном, наваждением, но нет. Мерино был реальным, и защита от него — тоже. Кэй выпрямился. Чувство безопасности было инородным, неестественным, но таким теплым. Теплее, чем если бы на небосвод взошло десять солнц разом. Стоя за спиной Мерино, Контэ будто находился за огромной каменной стеной, возложенной самыми лучшими градостроителями. Сколько бы инквизиторы не щерили свои ненасытные пасти, сколько бы не прыгали рядом, им никогда не достать Кэя. Он недосягаем для их зубов. Он с восторгом смотрел на то, как в лицах инквизиторов мелькает страх, и они смиренно преклоняют головы, как провинившиеся псы. Они боялись гнева Служителя Солнца. А в Кэе проснулось что-то доселе спавшее глубоким сном: злорадство.       — И, Урсулгур, будьте добры заняться воспитанием ваших подчиненных, пока этого не сделал я.       — Как скажете, Ваша Светлость. Простите за беспокойство, — пробормотал коренастый инквизитор и, откланявшись, пошел прочь.       Второй, тощий мужчина ненадолго замялся и с напущенным раскаянием буркнул извинения перед Мерино. В этот момент Кэй высунулся из-за спины епископа, скривил надменную гримасу и с ухмылкой показал язык. Рэдкфил раскраснелся от злости, тихо цокнул языком, быстро развернулся и ушел. Кэй самодовольно оскалился, выпятив грудь и наблюдая, как инквизиторы позорно уходят восвояси. Трепет перед черными плащами обратился дорожной пылью — Контэ увидел их слабость, и что даже такие опасные люди испытывают страх за свою жалкую шкуру.       Мерино повернулся к нему, и Кэй на мгновение встревожился, перехватив острый взгляд священника. Тело по привычке напряглось, когда тяжелая рука поднялась над ним, сердце забилось быстрее. Пальцы Мерино грубовато встрепали его волосы.       — Всегда терпеть не мог инквизиторов, — неожиданно признался он.       — Почему? — Кэй с любопытством приблизился. Мерино в первый раз делился чем-то сокровенным с ним, обычно отдавая предпочтение отвлеченным от себя рассказам.       — Под светом Солнца все равны, но они считают себя карателями, не знающими греха, — отстраненно хмыкнул священник и посмотрел на Контэ. — Я тоже когда-то слышал от них подобные оскорбления. Но теперь это они мне подчиняются и не смеют открыть рот, пока я не скажу.       Удивленно вскинув брови, Кэй рассматривал лицо священника. «Да кто, Тьма его дери, он такой?» — надоедливо зудел вопрос в голове. Сначала от инквизиторов защищает, потом вдруг в откровения ударяется — Кэй не понимал его. Но вот Мерино в ответ смотрел с едва читаемым пониманием и грустью, словно видел что-то, недоступное обычному глазу.       — Почему ты солгал?       — Солгал? –Мерино наклонил голову набок.       — Я не сын тебе, — глухо отозвался Кэй и отвел глаза. — Я чужой. Не твоя кровь.       Мерино долго смотрел на него, на лице у священника мелькнула тень усталости. Он набрал побольше воздуха в легкие, качнув головой, а потом прикрыл лицо ладонью.       — Ты прав. Но знаешь, что я понял за свою жизнь? Не обязательно делить кровь, чтобы быть родным, — он присел напротив Кэя. — Если ты не хочешь здесь находиться — я не держу. Но я был бы рад, если бы ты остался. Правда.       Контэ молчал, упрямо хмуря брови. Он пробовал новые слова на вкус: «родной», «сын». Раньше отец звал его сукиным выродком, тварью, бездарностью — ни разу «сыном». А тут совершенно чужой человек открывал дверь в дом и в свою душу, кормил теплом и лаской, укрывал безопасностью и лелеял заботой. А цена — всего-то стать ему «сыном», отбросить старое и вступить в новую жизнь. Было бы гораздо проще, скажи Мерино что-то вроде «эй, будь моим приемником» или «чисти мои ботинки до конца жизни». Но проклятый Служитель Солнца смотрел так тепло, что весь лед в душе таял, и Кэю впервые хотелось прижаться и уткнуться лбом кому-то в плечо, ощутив наконец себя «родным» хотя бы для кого-то.       — Можешь возвращаться в дом.       Кэй шумно вздохнул и до боли сжал кулаки. Нет, не хочет он уходить и бросать так полюбившийся дом. Не может упустить шанс.       — Стой! — окликнул епископа Кэй. Мерино повернулся и вопросительно захлопал глазами. — А что ты вообще делаешь в Церкви?..

***

      Впервые за долгое время Контэ покинул свой новый дом, глядя на мир другими глазами. Он повсюду следовал за Мерино, с превосходством смотря на людей, почтительно расступающихся перед ними. Ему нравились это благовение и немая покорность, скользившие в чужих лицах. Служитель Солнца шел по городу подобному солнечному свету, освещая холодные дороги и одаривая людей теплом. Люди принимали этот свет и тянулись к нему, как голодный тянется к куску хлеба.       Больше Кэй не ходил в драной грязной рубахе и коротких штанах, оголявших содранные коленки. Мерино подарил Кэю новую одежду: красивую и удобную. Гладкая хлопковая рубашка сидела, точно влитая, к ней прилагалась легкая накидка с капюшоном. Штаны были в пору длинными, а на ногах красовались отполированные ботинки. Никогда прежде Кэй не выглядел так статно. Боязливая сутулость исчезла, уступив место уверенно расправленным плечам и гордо вскинутой голове. Кэй больше не выглядел уличным поганцем — он был ухоженным юнцом с дикой пляской огней в глазах.       Мерино в первый раз взял Кэя с собой на службу, и тот наконец увидел нутро белокаменного храма. Мощные своды его устремлялись к небу, а стены были гладко выбелены и расписаны желтыми и красными фресками. На высоком потолке пролегли золотые жилы рамок, барельефы складывались в искусные фигуры животных и прославленных святых. Здание ослепляло чистотой; сквозь витражные окна игриво падали искаженные солнечные лучи, раскрашивая светлый пол причудливыми узорами и вспышками красно-желтых цветов. Запах благовоний забивался в нос. Кэй чихнул и зажмурился от эха полупустого храма. Мерино посмеялся, провел его за алтарь, в узкие коридоры с кельями и подсобными помещениями, а потом всучил ему в руки увесистую книгу с пожелтевшими страницами.       — Мне надо подготовиться к утреннему богослужению. Почитай пока Цисадею. Я пришлю за тобой, когда время настанет, — он потрепал Кэя по волосам и ушел.       Читать Кэй, конечно, не умел. Он скучающе полистал страницы, рассматривая гравюры, а потом откинул книгу подальше и высунулся из комнаты. Бояться было нечего — Контэ знал, что Мерино в обиду не даст, а все священнослужители в хиратонской Церкви подчинялись его слову — поэтому он выскользнул в коридор и пошел вперед, вертя головой. За пределами молитвенного зала храм был чуть более приземленным и лишенным излишнего убранства, но массивные белые кирпичи, наверняка простоявшие не одну сотню лет, вызывали восхищение. Хотя, стоило их поковырять пальцами, как от них тотчас посыпались осколки. Кэй поспешил пойти дальше.       То и дело шастали другие священники, и каждый из них останавливал взгляд на Кэе. Тот с вызовом отвечал на их взгляды, выпрямляя спину, знал, что среди них уже ходили слухи о «сыне Служителя». Кто в здравом уме тронет его, верно? В душе Кэя зарделось горделивое пламя, он всем видом пытался доказать, что достоин быть сыном Мерино: шел твердо, не жался к стенам, нервную дрожь скрывал, впившись ногтями в ладонь.       А вот взгляды, полные презрения, вызывали в нем волну гнева. Кэю хотелось впиться зубами в глотку каждого, кто смел задрать нос и надменно фыркнуть или жалостливо качнуть головой. Ему хотелось доказать, что он не слабый бродяжка, не маленький глупый оборванец с улицы или несчастный сиротка. Ему хотелось доказать, что он тоже достоин уважения и подчинения.       Еще больше злости вызывали шепотки, глухо отталкивающиеся от стен коридоров, когда какие-то мужчины сбились в кучку, стоило Кэю пройти мимо них:       — Это его готовят к становлению новым Служителем?       — Что за вздор!       — Не может он занять это место!       — Мерино совсем свихнулся!       О, как Контэ хотелось развернуться и кинуться в драку! Он даже не знал, что больше вызывало у него ярость: пренебрежение к себе или насмешки в сторону Мерино, а может совершенно глупые слухи о том, что он станет новым Служителем. Кэй и правда без боязни теперь смотрел на Солнце, но слышать Его не мог, как и не внимал молитвам, как и не пел благословленные песни по утрам. Слухи разлетались по церкви быстрее, чем шелестящие шаги в тишине отражались от глухих стен храма. Кэю хотелось выбить из голов священников эти мысли и притащить их под ноги Мерино, чтобы они извинялись за свои слова. За эту смесь разочарования и пренебрежения, скользящую в разговорах.       Его внимание привлекла глухая огромная дверь с массивным солнечным знаком, которая заманчиво была приоткрыта и словно приглашала зайти внутрь. Кэй без раздумий толкнул ее и заглянул в комнату. Перед ним предстало пыльное помещение с книжными полками, вмонтированными в стены и от пола до потолка забитыми книгами. То это были истлевшие корешки древних писаний, то совсем новые, едва тронутые желтизной книги. Кэй с восхищением подошел к одной из полок и запрокинул голову. В отличие от остальных частей храма, здесь пахло пылью, старостью и чем-то еще. Контэ провел пальцами по полкам, и с трудом вытащил какую-то шероховатую, замотанную в тряпки книгу с порванными страницами и темными пятнами. Что-то в ней чувствовалось не так. Такая старая, такая твердая…       — Бран!       … И что-то обжигало руки, пульсировало, как живое существо. На страницах были изображены какие-то знаки, под ними струились мелкие и плотно написанные полотна текста. Кэй едва ли мог разобрать буквы, но понимал: что-то очень важное. Страшные пятна, подтеками стекающие к уголкам, встречались все чаще. И внезапно Кэй понял…       — Бран!       … Что это не чернильные пятна, а засохшая кровь. Много крови. Была ли это кровь владельца странной рукописи или…       — Бран! — на плечо резко опустилась рука, а над ухом раздалось тяжелое дыхание. Кэй испуганно дернулся, выронив книгу из рук, обернулся и подобрался, готовый защищаться. Но перед ним стоял запыхавшийся Мерино, беззлобно хмурящий брови.       — Бран, я же сказал тебе сидеть в келье, зачем ты ушел? Почему никого не предупредил? — Мерино хотел продолжить свою тираду, но внезапно наткнулся взглядом на упавшую книгу. Лицо его тотчас помрачнело. — Рано тебе пока такое читать, — пробормотал он и будто бы боязливо снова закутал ее в тряпки, на этот раз поставив на верхнюю полку. Кэй слегка нахохлился и поджал губы.       — Я читать не умею! — выпалил он и сложил руки на груди. — В твоей этой книжке даже картинок почти не было!       — О… — Мерино виновато улыбнулся. — Я не знал. Думал, в твоем возрасте уже все дети читают…       Кэй смерил его тяжелым взглядом и отвернулся. «Не смей и ты меня жалеть, достало уже.»       — Ничего, мы можем с этим поработать, — с глубоким вздохом Мерино помолчал, прежде чем сжать плечо Кэя сильнее. — Но ты мне должен кое-что взамен.       — Что?       — Правду, — голос Мерино стал жестче.       — Какую? — в животе у Кэя похолодело.       — Я хочу знать твое настоящее имя.       Кэй напрягся еще сильнее и тоже нахмурился. Спустя столько времени, он все еще не рассказал Мерино свою самую главную ложь: о своем имени. Сам не знал, почему скрывался и продолжал ходить под выдуманным «Браном», словно если сказать правду, то пути назад уже не будет. Словно тогда он окончательно привяжется и к странному священнику, и к Хиратону.       — Это и есть мое настоящее имя… — неохотно пробормотал Кэй, поежившись.       — Врешь, — отчеканил Мерино. — Ты никогда не отзываешься на свое имя, сколько бы я тебя не звал. Люди обычно так реагируют на то, к чему не привыкли. На имя, не принадлежащее им.       Кэй притих, нервно бегая взглядом по полкам. Недооценил он священника: все тот знает и видит. Это в какой-то степени раздражало. За прошедшее время Кэй и так несколько раз жалел, что не сказал изначально свое настоящее имя, все думал, как же признаться, а тут его и подловили. Контэ действительно забывал о своем «секрете», и если был чем-то увлечен, то далеко не сразу понимал, что его зовут. Стоило бы догадаться, что Мерино затронет эту тему — зря что-ли сегодня не представил его своим подчиненным? Не сказал в тот раз инквизиторам имя своего «сына»?       — Я… — Контэ закусил губу. Мерино не должен выгнать его или разозлиться. Он просто хочет открытости в их общении, к чему и сам Кэй пытался стремиться. За столько недель вместе, он уже не мог представить себе жизнь за пределами теплого дома Служителя Солнца, и без него самого. — Я Кэйташи. Кэй.       Мир замолчал, словно услышав страшный приговор. Кэю уже чудилось, что Мерино, в котором иногда все же скользили черты родного отца, сейчас возьмет его за шкирку и выкинет из храма, крикнув что-то вроде: «В доме божьем не место лжецам!». Или в комнату войдет хромающий отец, оскалит пожелтевшие зубы, схватит за горло и потащит на выход, мол, спасибо, что поймали беглого выродка.       — Я рад познакомиться с тобой, Кэй, — шутливо склонил голову Мерино и перестал сжимать его плечо. — Ты можешь звать меня Рино.       Кэй растерянно повернулся и заглянул в добрые смеющиеся глаза Служителя.       — Ты не боишься, что я снова соврал?       — Нет, но если соврал, то это твое право. Только на этот раз откликайся на свое имя, пожалуйста, — беззаботно пожал плечами Мерино и усмехнулся. — Да и «Кэй» тебе подходит больше.       «Значит, все-таки не знает о моем отце», — расслабился Кэй и встряхнулся, отгоняя от себя тревожные мысли.       Молитва тегуче разносилась под сводами храма, наполняя сердца людей верой. Кэй сидел на первом ряду и смотрел на Мерино снизу вверх, вслушиваясь в уже знакомые слова.       Солнце сжалилось над криками людей и снизошло с небосвода, выжигая гниль земли. Солнечный Бог облачился в сияющие доспехи и разорвал тело Тьмы на три части, вырвал ей сердце и глаза, оставив скверное божество умирать. Он убил ее детей, разносчиков чумы, разгуливающих по миру и совращающих людей, и внес свет в этот мир. Церковь возвысилась над Тьмой и подавила первородный грех. И с тех пор Континент стал свободен, а Солнце нареклось их защитником.       Солнце… Церковь была построена так, что лучи восходящего солнца попадали в зал через высокие окна у алтаря, из-за чего над головой у Мерино точно светился ореол солнечного огня. Служитель держался ровно, а его голос, как сладкий мед, тек в душу. Деревенский священник завывал прошения об удачном дне и отмаливал прихожан с заледенелым безразличием. Мерино согревал речами и взывал к Богу, обещая искупление. Не удивительно, что к нему тянулись люди. Люди, потерявшие детей и мужей. Люди, болеющие и кривые от рождения. Люди, желающие прикоснуться к кусочку солнца, застрявшему в коричневых прядях волос. И Кэй тоже тянулся.       Когда наплыв прихожан закончился, а тяжелые двери храма захлопнулись после последнего человека, Мерино шумно вздохнул и потер переносицу. Он успел перекинуться парой фраз с градоначальником, инквизиторами, графами и торговцами, просившими дать благословение на дальнюю дорогу или успех в делах. Он не пылал раздражением, но едва различимые тени утомления упали на его лицо. Мерино заметил сидящего в стороне Кэя, который после окончания молитв и песен нетерпеливо болтал ногами и ковырял деревянную скамью, и подошел к нему.       — Хватит для первого дня. Пойдем, познакомлю тебя кое с кем, — хитро блеснул глазами Мерино и поманил за собой Кэя.       Они вышли из храма, и привычный шум города резанул по ушам после минут тишины внутри белокаменного здания. Кэй прищурился и послушно пошел следом за Мерино, гадая, с кем же тот решил его познакомить. Помощники остались в храме, инквизиторам было не место в жизни Служителя за исключением служебных вопросов. Кэй непонимающе озирался, узнавая улицу — ту самую, по которой они шли от дома до храма.       «Мы что, домой идем?»       Поворот от дороги, и перед ними уже стоял простенький старый домишка со скромно убранным двором и разбитой телегой. Мерино, сияющий и не принадлежащий к царящей бедности, очевидно выделяющийся на фоне мрачной запущенности, без всяких промедлений поднялся на крыльцо и тихо постучал в дверь. Пару минут никто не открывал, но вдруг внутри раздались шаги, и на улицу высунулась маленькая, сухонькая женщина с напряженно сдвинутыми к переносице черными бровями. Ее лицо оживилось, стоило ей увидеть Мерино, и она расслабилась, а потом слегка приобняла его.       — Я так рада видеть тебя, Рино, — едва слышно выдохнула она и выпустила мужчину из объятий. Она заметила Кэя и сначала оглядела его, потом вопросительно вернулась взглядом к Мерино и вздохнула. — Ты как всегда…       Кэй поднял голову и фыркнул, собираясь спросить, что она имеет в виду, когда заметил, как позади женщины возникла уже знакомая девичья фигура с черными короткими волосами и блестящими любопытными глазами.       — Илэйн?! — Кэй подавился воздухом и открыл рот.       — О, Кэй! Ты все же пришел к дяде Мерино!       — Дяде?.. — Кэй удивленно изогнул бровь и посмотрел на епископа.       — Я не родной ей дядя, — успокоил его Мерино и подмигнул. — Вы уже знакомы?       — М-м, да, на улице встретились как-то, — нехотя буркнул Кэй.       — Я его хлебом кормила, как птичку, — с издевкой добавила Илэйн и широко улыбнулась, заметив, как побагровел от злости Кэй.       — Не как птичку! Ты мне просто кусок хлеба дала!       — А тебе что, крошек надо было насыпать?       — Да ты… — Кэй не успел закончить фразу, Мерино его слегка стукнул по затылку и хохотнул:       — Ну-ну, дети, не ссорьтесь.       Контэ фыркнул и смерил Илэйн раздраженным взглядом. Кто бы мог знать, что смешная неказистая девчонка окажется знакомой Мерино, так еще и будет кидаться язвительными фразочками! Илэйн не обратила внимания на насупившегося Кэя и с легкой улыбкой зажмурилась, когда рука Служителя встрепала ее жесткие черные волосы на макушке. Женщина — видимо, ее мать — поджала к себе руки и поежилась, словно ее обдало холодом. Кэй вновь оглядел ее и заметил, как же Илэйн похожа на нее: такой же аккуратный носик, блестящие миндалевидные глаза и смуглая кожа. Разве что волосы у женщины были не такие темные, а болотно-зеленые глаза смотрели с грустью. Только пересекаясь взглядом с Мерино, женщина едва заметно приподнимала тонкие губы в улыбке. Она пропустила гостей внутрь и закрыла дверь на засов, кутаясь в шерстяной платок.       Неловко переминаясь у стола, Мерино притянул к себе Кэя и приобнял его за плечи:       — Познакомься, Оделль, это мой… сын, Кэй. Кэй, это Оделль, моя хорошая подруга, — голос Служителя дрогнул, и он спрятал взгляд, когда раздался тихий смешок со стороны женщины.       — Приятно познакомиться с тобой, Кэй, — Оделль протянула руку, и Кэй осторожно пожал ее. Загрубевшая кожа на пальцах Оделль неприятно царапнула его ладонь.       Мерино снова замолчал и провел пальцами по столу, будто видел его в первый раз. Оделль стояла чуть поодаль, поджимая губы. Неловкую тишину разрушила Илэйн, которая схватила Кэя за локоть и потащила в коридор.       — Я тебе сейчас кое-что покажу! — пылко воскликнула она и нырнула в сундук для вещей, старательно что-то перебирая.       Кэй только на секунду обернулся назад и увидел, как Мерино вновь обнял Оделль и прикрыл глаза, что-то негромко говоря ей. Доносились обрывки фраз.       — … я не мог…       — Я знаю…       — Нашла! — почти оглушил восторженный крик Илэйн возле уха, и Кэй наигранно закатил глаза и повернулся.       — Ты слишком громкая, будь тише, а.       Илэйн громко фыркнула и снова потянула его за рукав, на этот раз утаскивая в маленькую комнатушку, где зажгла закоптевшую фитильную лампу и с гордостью выложила перед Кэем на стол старые карманные часы. Они местами потерлись, краска облетела, и тоненькая цепочка заржавела. По началу Кэй хотел уйти — его не интересовал потрепанный кусок железа, но Илэйн удержала его на месте, затем с трепетом перевернула и открыла створки часов. Тут Контэ и сам открыл рот: внутри деталька к детальке плотно разместились золотые механические части, а над ними замерли изящные стрелки часов. Их обрамлял потускневший от времени циферблат с выдавленными цифрами, но самая настоящая красота таилась на второй стенке: искусно расписанная картинка с пересекающимся солнцем и луной, от которых исходили золотые лучи, а в правом нижнем углу едва различимо были вырезаны две буквы: О и Т. Снаружи этой створки был выгравирован герб с головой ворона.       — Это часы моего отца. Последнее, что от него осталось, — тихо произнесла Илэйн, с нежностью поглаживая герб большим пальцем. — Мама не любит, когда я их достаю, но они такие красивые!       — Действительно красивые, — невольно согласился Кэй и склонился над столом. — А твой отец…       — Они не заводятся, — перебила его девчонка и вновь открыла часы, показывая на застывшую стрелку. — Я много раз пыталась их починить, но они почему-то все равно не работают.       Кэй не стал напирать, но не смог сдержать снисходительного вздоха и небрежного взмаха рукой, словно констатировал самый очевидный факт:       — Механизмы не для девчонок.       — Да? — Илэйн скривила губы и сложила руки на груди. — Ну покажи мне тогда, что ты можешь сделать с ними.       — Ну-у, я вообще-то никогда этим не занимался, — протянул Кэй и повертел в руках часы.       — Но ты же парень? — едко спросила Илэйн, прищурившись.       — Да?       — Тогда это как раз твое дело. Или ты не умеешь?       Кэй возмущенно подскочил на ноги и нахмурился.       — А вот и умею! Ниче там сложного не может быть!       — Ага, давай, жду тогда, — Илэйн откинулась назад и уперлась спиной о стену, с издевкой посматривая и усмехаясь.       Насупившись, Кэй принялся тыкать в различные детали и шестеренки, но они только жалобно скрипели. Он в первый раз держал в руках подобную вещь, да и вообще часы до этого видел пару раз, но ущемленная гордость не дала бы ему так просто признать неправоту и отступиться. «Разве она может лучше меня знать, что с ними делать?», — спрашивал себя Кэй, с раздражением замечая на себе искрящийся взгляд темно-карих глаз Илэйн, которая всем своим видом забавлялась с попыток парня починить старые часы. Ее откровенные насмешки только сильнее распаляли желание утереть ей нос и доказать, что она просто глупая мелкая девка.       Шестеренки жалобно звякнули и застряли, не двигаясь больше ни в одну сторону. Кэй попытался их ударить об стол, но вдруг Илэйн подскочила и оттолкнула его.       — Ну все, хватит, ты их совсем сломаешь!       — Да это у тебя часы какие-то дурацкие, — буркнул себе под нос Кэй и впихнул часы обратно в руки девочке, отвернувшись. Вот чего он не ожидал услышать, так это звонкий смех, после которого последовал мягкий тычок в спину.       — Ты придурок. Давай дружить?       Такой невинный и глупый вопрос. Кэй поперхнулся воздухом и обернулся, несколько мгновений смотря на Илэйн, как на чумную.       «Дружить? Шутит, что-ли?» — Кэй недоверчиво смерил девочку взглядом. Она стояла, улыбалась, в ее глазах не было насмешки или жалости. Да и в целом она была по-наглому открытой, почти откровенно раздражающей своей прямолинейностью. А еще это упрямое ожидание на лице, которое действовало на нервы.       «Дружить с девчонкой? Пф, еще чего!» — съязвил внутренний голос, но почти сразу ему вторил ответ: «А почему нет?..»       Вообще-то Кэй никогда особо и не дружил. Когда-то бегал с соседскими мальчишками, дрался, вместе с ними соревновался в глупых детских играх. Было ли это дружбой? В разговоры его не включали, Кэй и сам не стремился общаться, держась одиночкой. Так легче, так рассчитывать можно только на себя, не ждать других, не подставляться. Но сейчас, в обществе взрослых людей, он умирал от скуки. Возвращаться к уличным дракам он не торопился, ребра все еще болели, а при храме других детей не наблюдалось.       Возможно, стоило дать шанс этой странной девке и «дружбе»?       — Делай что хочешь. Но в куклы с тобой играть не буду, — едко ответил Кэй и придал своему лицу незаинтересованный вид, словно делал одолжение.       Илэйн победно усмехнулась и довольно кивнула, а потом отвесила Кэю подзатыльник.       — Это тебе за часы и «не девчачье дело», — пояснила она ойкнувшему Контэ. Тот фыркнул и в ответ слабо пихнул ее в бок.

***

      Год пролетел незаметно. Осень сменилась снежной зимой, что потом растворилась в весне, а затем вновь наступило лето. Прошел Солнечный День, и наконец спала жара ранних летних дней. Кэй успел много раз мысленно поблагодарить Рино за то, что тот его забрал к себе: прошедшая зима выдалась настолько лютой, что если бы Кэй остался на улице, то непременно замерз. Весна пришла поздно, так что его труп раскопали бы только ближе к лету. Если бы ему посчастливилось не подохнуть в сугробе, то он бы непременно расплавился от жары — дикое солнце безжалостно жгло глаза и кожу, словно намереваясь испепелить грешную землю.       Контэ поморщился и взглянул на безликие белые стены храма, от которых уже тошнило. Его снова заставили убираться после утренней молитвы — не оставляли попыток приучить Кэя смирению и послушанию. Кэй от этого только больше артачился, психовал и делал все наперекосяк: ну бесило его протирать тряпкой каждую плиточку в храме да подсвечники намывать!       — Снова уборкой занят, послушничек? — раздался насмешливый шепот, и из-за колонны высунулась косматая черноволосая голова.       — Учусь чистить пресвященный пол Церкви, — оскалился Кэй и, оглядевшись и убедившись, что никто не видит, подбежал к Илэйн, приветственно толкнув ее в плечо. Девушка прыснула от смеха и пихнула его в ответ.       — Опять от дел отлыниваешь.       — Пф, думаю, Отец переживет, если я оставлю пару грязных углов, — отмахнулся Кэй и потянул Илэйн в темный узкий коридор. Он знал структуру храма вдоль и поперек: успел полазить в кладовках, вновь побывал в библиотеке, изучил замысловатые ветвления ходов, засунул любопытную голову в кельи. Теперь он уверенно шнырял в тесном пространстве, пока не вышел к маленькой дверце, ведущей за угол здания. Там царила тишина, приятная тень от растущего рядом дуба, и свежий воздух, не отяжеленный благовониями, от которых голова шла кругом.       А еще оттуда открывался вид на инквизиторскую тренировочную площадку. Каждый день Кэй приходил и наблюдал, как старые и молодые инквизиторы сражались друг с другом то на мечах, то на тренировочных деревянных палках. Иногда он заставал уроки — один из старших членов Инквизиции ходил и показывал молодым парням основы или новые приемы, иногда ворчливо поправляя неумелые движения. Ленивый блеск клинков манил взгляд. Раньше он пугал. В закромах разума еще были живы старые воспоминания: об отце, о длинной тонкой плети, о боли. Но этот новый блеск был другим.       Поначалу Кэй не обращал внимания на инквизиторские схватки и крики, наслаждаясь покоем от работы. Затем невольно стал следить за ними, с каждым днем увлекаясь все больше. Что-то тоскливо ныло в груди, рвалось наружу. Он часто видел инквизиторов в храме, когда они приходили отчитаться перед Рино, или когда ходил вместе с ним по делам в холодную, неприветливую обитель инквизиции, где статуи Отца тянули руки из темноты. Страх перед ними исчез, но появилось нечто иное.       Ах, как Кэй мечтал взять в руки меч и ощутить знакомую тяжесть и прохладу рукоятки! Он задыхался в безмолвной тишине, угасал в храме. Тело распирало от накопленной силы и энергии, а в горячей голове вертелось только одно: «Вот бы стать таким, как они.»       Нет, не стать верным псом Церкви. В инквизиторах Кэя манило нечто другое: некая свобода, как ему казалось. Они ходили под знаменем Божьим, но были вольны делать, что им вздумается. Они не хвалили Солнце, они просто исполняли приказы. Они ездили по Континенту, ловили темных тварей, они видели мир. Кэй же видел только Хиратон, дом Рино и храм. Три места, несменяемые столпы его жизни. И Кэю выть хотелось от этого.       Что его ждало в Церкви? Молитвы оставались на языке горьким налетом, трухлявые страницы священных писаний пахли пылью и разложением и вызывали лишь желание чихнуть. Кэй не мог похвастаться участием в церковной жизни, не спешил приближаться к прихожанам и окроплять их святой водой в часы празднеств. Не чтил Солнце, не учился проведению ритуалов. Не стать ему заменой Рино. Не стать новым Служителем Солнца.       Оставалось только льнуть к смутно знакомому языку воющей стали.       — Снова пялился на них? — Илэйн кивнула на площадку. — Что нового высмотрел?       — О, они вчера кое-что новое изучали… — оживился Кэй и с готовностью подскочил, схватив какую-то палку с земли. Он с горящими глазами вертелся на месте, показывая высмотренные приемы. Удар, удар, удар. Разворот. Удар. Получалось слегка нелепо: в последний раз он держал в руках настоящий меч больше года назад, еще под руководством отца, и с тех пор не тренировался. Руки отчасти помнили старые удары, но вот новые получались плохо — некому было учить Кэя.       Так он чувствовал себя живым. Чувствовал силу в руках, предвкушение от нового удара и свободу. Держа в руках подобие меча, Кэй понимал — вот оно, его место, а не должность пыльного церковного послушника. Его место не у алтаря, не покорно склонившим голову в молитве и читающим проповеди пастве, а на тренировочной площадке — там, где мечи с лязгом встречаются друг с другом, а пальцы болят от отдачи удара. Там, где боль смешивается с азартом и желанием стать сильнее.       — Мерино знает? — поинтересовалась Илэйн, наклонив голову набок.       Мерино. Мерино бы пожурил его, поворчал, но ничего бы не сделал. Порой за проступки он наказывал Кэя, но делал это больше для вида, чтобы остальные священнослужители не возмущались: заставлял мыть алтарь, убираться в кельях, заливать воск для свечей в специальные формы (что было самым ненавистным наказанием для Контэ). За более серьезные провинности ставил Кэя на колени на острую речную гальку перед алтарем и заставлял молиться, но больше пары минут не держал — сдавался под упертым взглядом холодных голубых глаз. Рино освобождал Кэя в момент, когда другие священники уходили, и долго просил быть спокойнее и держать свой нрав в узде. Кэй фыркал, соглашался, правда старался стать прилежнее, но сама его суть противилась всему — белым бездушным стенам, молчаливому изваянию Отца, его иконам, спертому воздуху в молебном зале.       — Нет, — фыркнул Кэй и остановился, уткнув палку в землю.       — Я не…       — И чего это я не знаю? — прозвучал за спиной знакомый голос.       Илэйн захлопала глазами и икнула, а Контэ вздрогнул и обернулся, от неожиданности выронив палку из рук.       — Рино! Как ты…       — Дитя мое, я не слепой и прекрасно вижу, когда работа по уборке не выполнена, — с нарочитой серьезностью произнес Мерино и нахмурился, но в его взгляде не было строгости, лишь какой-то мягкий интерес и любопытство.       Кэй вздохнул и засунул руки в карманы, слегка наклонив голову. «Опять заставит заливать воск для свечей.»       — Илэйн, золотце, мне нужно поговорить с Кэем, — Рино прищурился и сделал шаг вперед. Илэйн послушно кивнула, бросила виноватый взгляд на Кэя и ушла обратно в храм, осторожно закрыв дверь.       — Да-да, я знаю, так делать нельзя, нельзя покидать место работы, нельзя водить чужих по коридорам, нельзя… — начал было Кэй, но вдруг Мерино просто уселся на траву и откинулся на стену здания, хмыкнув и похлопав рядом с собой, тем самым приглашая Кэя сесть. Его волосы рассыпались по плечам, придавая ему небрежный вид и ломая картину идеального Служителя Солнца.       — Сегодня я тебе не нотации пришел читать.       — Неужели? — съязвил Контэ, но послушно плюхнулся рядом, поджав одну ногу под себя и вытянув вторую. — Ну, и о чем говорить будем?       — О том, куда ты смотришь, когда думаешь, что тебя никто не видит, — Мерино медленно кивнул в сторону площадки. В его голосе не было упрека.       Кэй сжал в кулаках траву и упрямо промолчал. Если скажет прямо — то что тогда? Предаст Мерино, его доброту и кров. Соврет — предаст себя. На душе появилась непривычная тяжесть.       — С чего ты решил, что я куда-то смотрю? — буркнул он, опустив взгляд.       — Ты смотришь на мечи так, как люди не смотрят на иконы. Читаешь их движения, а не строки Цисадеи, — легкая полуулыбка тронула губы Рино. — Думал, я не замечу?       — Я думал, что хорошо скрываюсь, — усмехнулся Контэ и тоже посмотрел в сторону площадки и рядом стоящего мрачного здания Инквизиции. Один только Бог знал, сколько раз он обращал свой взор туда.       — Почему сразу не сказал?       — Ты же недолюбливаешь инквизиторов, — вздохнул Кэй и оперся о руку, хмурясь.       — Не переношу их, — легко согласился Мерино и поднял лицо к небу, прикрыв глаза. — Но держать тебя в храме не вижу смысла. Это для меня, старика, такой уклад уже привычен, мне нужен покой и размеренная, скучная жизнь. А ты другой, тебе свобода нужна. Если примешь чин, то застрянешь в золотой клетке на всю жизнь. Разве твое сердце этого хочет?       — Я сам не знаю, чего хочу.       «Но не сидеть здесь точно», — едва не слетело с губ. Он проглотил рвущиеся из горла резкие слова, но Мерино и не нужно было их слышать — он все понял и так. Он всегда слышал то, что Кэй не договаривал. Иногда казалось, что Служитель читал мысли, но, может, он понимал людей чуть лучше, чем дикий мальчишка.       — Я просто беспокоюсь о тебе, Кэй. Я не стану тебя останавливать и насильно держать в храме. Но… — Мерино сжал его плечо с тихим вздохом. — Ты действительно думаешь, что обретешь там свободу? Что там твое место?       — А разве нет? — Кэй резко поднял глаза на Рино, поджав губы. — Я видел, как они спокойно гуляют по городу, я слышал истории об их странствиях! Разве это не свобода?       — Железная клетка не лучше золотой, дитя мое, — с грустной улыбкой Мерино поднялся и отряхнул одежду. — Это ты и сам когда-нибудь поймешь.       Контэ вскочил с земли и сжал кулаки до побеления костяшек пальцев. Так много слов рвалось из груди! Так хотелось закричать, сказать, что Рино просто ничего не понимает, что сам он давно уже сидит в клетке, куда ему рассуждать о свободе и выборе…       — Я попрошу Урсулгура оценить твои навыки, — с едва скрываемой дрожью в голосе бросил Мерино, слегка сгорбившись. — Все будет зависеть от его решения.       Не ожидав услышать это, Кэй замер, а руки невольно опустились. Его глаза широко раскрылись, тело пробрала дрожь от предвкушения. Его оценит сам Снор Урсулгур, глава Инквизиции Хиратона! О подобном он даже мечтать не мог. Как не мог и думать о том, что Рино согласится на такое — постоянно же огрызался на Снора и с пренебрежением относился к нему, как к грязи под ногами. Он смотрел на инквизиторов свысока, кривился на их зверства, не одобрял насилие. А тут вдруг сам предложил?       — Просто знай, что я приму любой исход. И двери храма всегда будут открыты для тебя, Кэй.

***

      — Готов? — обеспокоенно шепнул Рино, остановившись перед воротами остроконечного здания и наматывая на пальцы волосы. Кэй не ответил, только выпрямился сильнее, сжал зубы и едва заметно кивнул. Каждая мышца в теле была напряжена как струна, в ушах слышалось затравленное биение сердца. Контэ не спал всю ночь, до утра пялясь в горящее пламя камина и вспоминая все, чему учил отец — то, о чем когда-то пытался забыть, но теперь всей душой молился, чтобы вспомнить.       Они прошли внутрь огороженной территории, прямо на уже знакомую площадку. Вблизи она оказалась больше, на столбах виднелись засечки от спаррингов, а оголенная земля высохла, представляя собой вытоптанное пустынное пространство. Недалеко, на подставке, стояли тренировочные мечи: некоторые, необработанные и деревянные, напоминали палку, с которой носился Кэй у храма, а другие уже лениво отливали металлом, более увесистые и серьезные по виду. Контэ недолго думая подошел к мечам и с трепетом провел по ним рукой. Внутри что-то щемяще отозвалось. От предвкушения подрагивали кончики пальцев.       — Рад вашему визиту, господин Мерино, — почтенно произнес вышедший из здания Снор, поклонившись.       — Не надо формальностей. Сегодня я пришел не по церковным делам, — уголки губ Мерино слегка опустились, и он поднял руку в качестве приветствия. — Как договаривались.       Урсулгур кивнул и метнул острый взгляд темных глаз на Кэя. Тот не дрогнул, схватил металлический меч и сжал в ладони. Рукоятка приятно холодила кожу.       — Я бы посоветовал начать с деревянного, для новичков… — протянул Снор, но Кэй оборвал его.       — Меня учили сражаться с настоящим.       Не без удовольствия он отметил, как брови Урсулгура удивленно поползли вверх, но мужчина ничего не ответил и дал знак идти на площадку. Мерино замер каменным изваянием у ограды, подобно статуе Отца, спрятав в рукава побледневшие руки и покусывая нижнюю губу. В свете холодного утреннего солнца его глаза потускнели еще больше, он старался держаться, но Кэй видел: беспокоится.       Рыхлая земля площадки была слегка неустойчивой, да и обувь не совсем подходила для тренировки — в такой только и ходить по брусчатке и ухоженной дороге, а не в пыли вертеться. Сердце билось уже где-то в глотке. Сейчас или никогда. «Надо показать все, что умею, надо быть лучшим», — отчаянно выла единственная мысль в голове. Мимо ушей пронеслись инструкции Урсулгура и какие-то объяснения.       — …итак, готов?       — Да! — рявкнул Кэй и рванул с места на инквизитора, не в силах ждать еще пару секунд.       «Глупо, глупо!» — взревел внутренний голос. Кэй слишком неосторожно приблизился, подставился под удар, и получил жесткий отпор. Клинки столкнулись. Руки задрожали от силы, с которой Урсулгур ударил его, но Кэй быстро понял ошибку и отступил. Удары лились рекой, сокрушая его. Тело стонало от нагрузки, ослабло, отвыкло от меча. Каждая атака, каждый поворот казались неуклюжими и едва ли задевали противника. Тот играюче уклонялся, а потом с невероятной скоростью нападал вновь. Кэй чуть ли не рычал от злости. Его глаза судорожно метались по телу Урсулгура. Где-то должно быть слабое место, отец всегда этому учил. Где-то…       «Сейчас!»       Урсулгур слишком расслабился, открыл бок. Кэй вырвался из череды атак и нанес свой удар — точный, резкий, неожиданный. Он словно собирался проткнуть Снора насквозь, и наверняка смог бы это сделать, не будь тренировочный меч затупленным. Маленькая победа тотчас придала сил, застилая разум и туманя взор. Кэй собирался оттеснить противника дальше, но…       Но краем глаза он заметил взметнувшуюся тень. Тяжелая рука с мечом замахнулась и нависла над ним. Болезненная вспышка мелькнула в сознании, а тело, предательское тело, замерло. Страх. Снова этот грязный, мерзкий, липкий страх, и тень отца, который когда-то тоже так замахивался. Страшные воспоминания. Ненависть. Страх. Страх. Страх.       Боль. Меч Снора со всей силы рубанул Кэя по плечу, выбив оружие из рук. Не удержавшись на ногах, Контэ со сдавленным хрипом упал на землю и сжался, ожидая, что следом прилетит еще и удар по ребрам. Но Урсулгур не двинулся с места, только стоял и смотрел. Мерино у заборчика на мгновение дернулся, порываясь подбежать, но вовремя взял себя в руки и остановился, снова замерев.       «Опозорился», — обреченно вздохнул Кэй, морщась и хватаясь за ноющее плечо. Где-то в голове зловеще расхохотался голос отца: «Ничтожество, как и всегда.» От злости хотелось выть, всадить себе меч в голову, лишь бы не слышать отголоски прошлого.       — Довольно слабо. Я ожидал большего, — скривился Снор и повернулся к застывшему Мерино. — Когда вы говорили о его способностях, я думал, что он хотя бы будет на уровне наших младших. Даже самый последний отпрыск нашего дома смог бы продержаться дольше…       Не голос Снора, а отвратительно ненавистный его голос. Раскаленный гнев опалил нутро. Слабый? Нет, нет, Кэй это слышал однажды. Слышал на протяжении всей жизни. И теперь напоминание об этом ударило его, втоптало и уткнуло лицом в грязь. Разве мог Кэй сдаться и снова позволить себе быть слабым опять?       Весь мир сузился в одну единственную точку — неприкрытую спину Урсулгура. Внезапно мысли исчезли, вместо них в голове билась только безмолвная, слепая ярость, желавшая вырваться наружу.       Атака получилась резкой, на одном дыхании. Кэй не думал. Не планировал. Не рассчитывал силу. Он вложил всего себя в этот один отчаянный, безумный удар. Последний шанс доказать, что он чего-то стоит.       Может быть, поспешный шелест песка или движение воздуха выдали его, или просто чуйка опытного бойца подсказала Урсулгуру отскочить в сторону. Удар не достиг цели, меч рассек воздух, а Кэй едва устоял на ногах.       — Кто сказал, что я сдался? — прорычал он, разворачиваясь к Снору. Тот вскинул бровь и хмыкнул, собираясь что-то сказать, но Кэй снова ринулся в атаку.       На этот раз Контэ увернулся от того же самого удара, каким его встретил Снор в начале тренировки — слегка пригнулся, и лезвие меча просвистело прямо над ним. Кэй хищно облизнул губы, торжественно сверкая глазами. Радуясь своей победе, он обрушил на противника град быстрых атак. С каждым разом уверенность росла, дикая ярость распалялась все больше.       «Что скажешь теперь, надменный ублюдок?»       Спокойная, почти ленивая контратака. Меч оппонента не целился в тело, не стремился встретиться с лезвием второго меча. Руку обожгло вспышкой боли, а пальцы сами собой разжались. Кэй сдавленно вскрикнул и выронил меч, прежде чем Урсулгур приставил острие клинка к его горлу. Только в этот момент пыл утих. Контэ судорожно сглотнул.       — Какая невиданная наглость и безрассудство, — глухо отчеканил Урсулгур, прожигая взглядом Кэя. — Напасть со спины на главу инквизиции, нарушив кодекс. О чем ты думал, юнец? — последнее слово он почти выплюнул, явно желая сказать что-то грубее, но присутствие Мерино его остановило.       Кэй упорно молчал и смотрел в глаза Снора, тяжело дыша. Сердце бешено колотилось в груди, к горлу подкатывал тошнотворный комок.       — Я приношу свои извинения, Урсулгур, мальчик не знал о кодексе, и… — вмешался Мерино, делая шаг на площадку. Его глаза метались то на инквизитора, то на Кэя, и было сложно сказать, что именно он испытывал в данный момент — злость или страх.       — Не стоит, — перебил его Снор и неожиданно отступил, убирая меч. — Я увидел все, что мне нужно было.       Кэй сжал в кулак здоровую руку, впившись ногтями в ладонь. «Неужели все так и закончится?», — с горечью подумал он, не обращая внимание на пульсирующие вспышки боли в руке. Мерино уже подошел к нему и взял за плечо, намереваясь вывести с площадки. На них задумчиво взирал Урсулгур, словно оценивая произошедшее. Его тяжелый взгляд пронзал Кэя насквозь и прижимал к земле, но было в нем что-то… одобрительное?       — Сколько ему лет? — наконец, спросил Урсулгур.       — Тринадцать, — Мерино остановился и выпрямился, пытливо всматриваясь в лицо инквизитора. Его беспокойство улетучилось, словно он уже понял, что происходит.       Сердце Контэ пропустил несколько ударов, он с воодушевлением поднял голову, немигающе уставившись на инквизитора. Тело застыло в напряжении, как натянутая на тетиву стрела. Неужели…       — Интересно. Очень интересно, — Снор почесал густую бороду и кивнул, не отводя взгляда от Кэя. — Слабая техника, но смелость и желание идти вперед в таком возрасте многого стоят. Некоторым инквизиторским детям этого не хватает.       — Я стану лучше во владении мечом, обещаю! — выпалил Контэ, едва подавив желание вырваться вперед. Мерино рядом лишь покачал головой и вздохнул, на мгновение в его глазах отразилась грусть, а пальцы чуть крепче сжали плечо. Но это было только одно мгновение.       Урсулгур одобрительно усмехнулся, обнажив крепкие зубы.       — Тогда через год жду тебя среди новобранцев Инквизиции, малец.       Весь мир остановился, а затем с бешенной скоростью закружился вокруг Кэя. В груди разлилось обжигающее тепло — гордость и радость смешались между собой, выгнав из сердца тревогу и страх. Кэю хотелось сорваться с места и бежать, но не от ужасающего страха — а от переполняющих его энергии и восторга. Ему хотелось начать заниматься прямо сейчас, хотелось подбежать к Урсулгуру и, откинув все учтивости и кодексы, начать расспрашивать его обо всем: о работе инквизитора, об учебе, о техниках боя, о всем-всем.       Но Снор Урсулгур уже попрощался и неспешно зашагал на выход, небрежно махнув рукой и бросив напоследок:       — Посмотрим, можно ли выковать из грязного камня настоящую сталь.