Сделано в Америке

***

У некоторых, карьерная лестница подобна взлётной полосе аэродрома, скоростному лифту в кишках небоскрёба, ну или хотя бы неспешно ползущему вверх эскалатору. Его лестница мало того что была максимально небрежно слеплена из говна и палок, ещё и уводила вечно куда-то вбок — неясно было, где окажешься за очередным её витком. — Эй, Рей, какого хера ты там расселся?! Ты на камеры вообще смотришь?! Между предотвращением пьяных клубных потасовок и бесплатного лапанья танцовщиц гоу-гоу, Реймонд в своей каморке зачитывался классикой, чередуя её с литературой по медицине, но вовсе не с целью начать блестящую карьеру врача. «Курс оперативной хирургии и топографической анатомии» откладывается в сторону в угоду нелюбимой работе. Вообще-то, он — сухой, смазливый и поэтому не солидный, нисколько не смахивал ни на классического секьюрити, ни тем более на начальника охраны. Он ещё не был «мистером Смитом» и не носил бороды и очков. Ни один укуренный, нанюханный, или по-старинке пьяный в умат гость, не воспринимал всерьёз его настойчивые просьбы соблюдать допустимые нормы приличия. А зря. Он уже тогда пытался красиво убеждать людей в их неправоте, но слова обычно не помогали и в ход приходилось пускать старое доброе насилие. Пульсирующая толпа расползается в стороны под натиском его плеч, подобно расколотому под напором корпуса ледокола льду. По его кильватерному следу плетутся ещё двое охранников, внушающих больший трепет нежели их щуплый «начальник», но весьма посредственных, когда дело касается стычки. Только возле барной, где назревает потасовка, плотность дёргающихся человеческих тел резко снижается. — В чем дело, господа? — Рей нещадно рвёт связки, перекрикивая гул колонок. Между двумя противоборствующими сторонами он занимает промежуточную непредвзятую позицию рефери. По правую сторону воображаемого ринга — вполне солидный, что не делает его менее нетрезвым, мужчина; по левую — местное правостороннее хулиганьё в количестве пока что трёх человек, но этих стоит лишь зацепить — размножатся почкованием. — Я пришёл сюда хорошенько развлечься и набить кому-то хлебало, а наткнулся только на этих британских педиков! Ну, есть тут нормальные мужики?! — Слышь, начальник, — фамильярничает один из троицы — заводила, — расслабься. Мы не хотим проблем, мы ща просто выйдем и научим этого приезжего манерам, — он показушно разминает плечи, хрустит шейными позвонками, скалится; его дружки дружно подхватывают. Реймонду тоже не хотелось бы проблем, вот только эта проблема возникает сама собой, когда «приезжий» вынимает из-под полы дизайнерского пиджака Беретту. И хрен бы с ним, с пистолетом, если бы не пляшущее во все стороны дуло. Эти пьяные стрелки опасны тем, что пуля сама выбирает цель. Прожекторы мажут по лицам разноцветными кляксами, слепят по очереди глаза. — Когда я был здесь «приезжим», ты ещё даже у бати в яйцах не сидел, сопляк! Кто-то из случайных свидетелей истошно орет: «у него ствол!», троица отшатывается назад, ссыкливо скалится из-за спины. — Спокойно, опустите оружие, — Реймонд безуспешно взывает к здравомыслию, в то время как любой другой на его месте без разговоров свалил дебошира шокером: инцидент был бы сразу исчерпан, а пускающий слюни в пол зачинщик быстро забыт гостями. — Я вынужден попросить вас покинуть заведение. — Что? А ну повтори, щенок! Ты вообще знаешь кто я?! — подстрекатель, до этого беспорядочно размахивающий дулом по сторонам, находит цель точно у Реймонда на груди. — Отойди нахер, или я и тебя пристрелю. — Мы сколько раз обсуждали, что вы шманаете гостей на входе, лодыри? — он сперва злобно рычит на охрану, а затем, точным движением вышибает прочно зажатое в пальцах гостя оружие. Тот, не намереваясь сдаваться, кидается врукопашную, но промилле в крови напрочь сбивают прицел: кулак по касательной мажет по скуле, не причиняя противнику урона. У Реймонда же с меткостью дела обстоят куда лучше. Он кладёт гостя двумя точными тычками: в нос и солнечное сплетение, но не может не отметить, что кулак у дебошира тяжёлый и не промажь он — Рею всё же пришлось бы использовать шокер. Охрана выволакивает мужика прочь из клуба. На этом, дело можно считать сделанным, но Рей всё же считает нужным проявить милосердие: шакалам сегодня не пировать. Он это хулиганьё никогда не любил, впрочем и они его тоже. Реймонд всегда задирал нос слишком высоко, смотрел зверем, не умел сдаваться даже в нечестных уличных драках пятеро на одного. Потом он занялся боксом и сам стал за пятерых, а чуть позже и тиром увлёкся, пожалуй, даже чересчур сильно. Когда его «коллеги» переступают порог и замахиваются, чтобы запустить дебошира пахать мордой брусчатку, Рей подныривает тому под локоть, вешая себе на плечи, волоча к припаркованному с другой стороны дороги такси. — Адрес! — Вон моя тачка, придурок. — Очень рад за вас. Адрес, — настойчиво повторяет Реймонд, прерывая тираду пьяных ругательств пощечиной крепкой и отрезвляющей: — Говори адрес или будешь бодаться с этими утырками сам. Над словами: «ты вообще знаешь, кто я?», Реймонду доводится задуматься лишь на следующий рабочий день под истеричные вопли хозяина клуба, доносящиеся из динамика мобильного: «Ты, долбанный кретин, ты вообще в курсе, кого ты вчера вышвырнул?! Микки, мать его, Пирсона, придурка ты кусок! Он здесь и он тебя спрашивает! Немедленно тащи сюда свою щуплую задницу и приноси наиискреннейшие извинения!» С чего бы Рею знать кто такой Микки, мать его, Пирсон, он не совсем понял. С чего бы ему перед ним извиняться и подавно. Вчерашний дебошир вальяжно восседает в вип ложе с надменным видом истинного победителя, несмотря на синеву под глазами от хорошего удара в нос и ссадину на переносице. — Мистер Пирсон, что же вы без охраны то к нам вчера? В такое неспокойное время, нам, бизнесменам, вообще без неё шагу ступить нельзя! — Вам, может, и нельзя. Мне — можно всё. — С этим не поспоришь, — лебезит директор, — и всё же, что же такое на вас нашло? — Не твоего ума дело. — Вот и он, наконец-то! — взъерошенный, изящно опущенный перед ставшим невольным свидетелем собственным подчинённым директор, замельтешил, занервничал. — Прошу прощения, что он заставил вас ждать. Ну, что стоишь? Давай, вперёд! Рею хорошо известно, насколько боссу плевать на всех и вся с высокой колокольни. Однако, по его суетливости и подобострастным расшаркиваниям перед этим Пирсоном, становится ясно: перед Реймондом не просто перебравший намедни распальцованный дебошир, а кое-кто покрупнее. — Что ж, здравствуйте, господа. — А у него хорошие манеры, — этот Пирсон смотрит пристально, въедливо, однако, его замечание адресовано в другую сторону. — Продолжай, — он взмахивает ладонью так, словно кидает собаке кость. Реймонд на этот снисходительный до его «недостойной» этого высокого общества персоны жест хмурится, подавляет желание ещё раз заехать этому Пирсону по лицу, но продолжает: — Я приношу свои искренние извинения за вчерашний досадный инцидент. — Нет, он совершенно точно окончил школу благородных девиц. «Нужно было отдать тебя тем парням, посмотрим, как бы ты сейчас ехидничал», — злорадно думается Рею. — Что-то мне подсказывает, что ты сейчас ещё разок готов мне врезать, — наконец-то этот Пирсон обращается к нему лично. — И вы не ошиблись. На возмущённый вздох директора клуба, Микки лишь показывает тому коротким жестом захлопнуть варежку; у Рея, при всей возникшей неприязни к данному человеку не получается не восхититься властью, которой пропитано каждое его движение. — Соответственно, извинения неискренни и виноватым ты себя не считаешь? Рей отчётливо разбирает в обращённом на него взгляде заинтересованность, в его же собственных глазах — вызов. — Вы нарушили общественный порядок и угрожали гостям огнестрельным оружием. Я действовал по инструкции. — А если бы я был твоим боссом и велел бы тебе бездействовать, пока я развлекаюсь? Твои действия? — Вы — не мой босс. Вопрос был с подвохом и, судя по кривой ухмылке Пирсона, Реймонд ответил удовлетворительно. Мечущийся, растерянный взгляд директора и его неистовые позывы вставить куда-то свои пять копеек, возмутиться, отчитать сотрудника, раздражают, и не только Рея. — Будь добр, оставь нас, — небрежно бросает Пирсон, прогоняя директора ладонью, как назойливую муху. — Я ищу телохранителя. Моего недавно застрелили, — как бы между прочим сообщает он уже тет-а-тет. — А у вас не очень-то хорошо с саморекламой. — Никогда не умел заниматься ею. Что скрывать: работа сопряжена с рисками. Ещё ни один не продержался больше пары недель, а последний — так вообще. Из серии ни спиздить ни на стрёме постоять. Кретин. Зато мне есть что предложить тому, кто хочет работать и зарабатывать. — У меня уже есть работа. — По-твоему это работа? Это то, чему бы тебе хотелось посвятить свою жизнь? Ты за этим рвался из нищеты бедных кварталов, об этом мечтал, когда своими зубами выгрызал себе место в вузе, в который сложно попасть даже за хорошие деньги? — Вы ничего обо мне не знаете, — Рей моментально ощетинивается, показывает зубы. — Я знаю этот взгляд. Видел такой же в зеркале. — А говорите, что не занимаетесь саморекламой. У вас для всех работников одинаковая промо-кампания? — Ну что ты. К каждому индивидуальный подход. Позвони, если ещё остались амбиции, — Пирсон, вставая, одёргивает лацканы пиджака и кладёт визитку на край стола. — И всё-таки, любопытства ради: с какой целью такая большая шишка как вы, ищет столь сомнительных развлечений в посредственных клубах? — Реймонд, впрочем, рассчитывает, что его красиво пошлют, как и незадачливого директора. — Да я вообще случайно зашёл. Женщины, Реймонд. Корень всех зол, — покровительственно отвечает Пирсон. — Даю тебе срок до девяти вечера или я решу, что ты испугался. Трусы мне не нужны. Реймонд никогда не сомневался в том, что он может, хочет и более того, заслуживает большего. И также, Рей всегда был чересчур реалистом и не мог не задаться вопросом: на кой чёрт он сдался человеку вроде Пирсона, способному позволить себе отряд элитных спецназовцев в качестве домработниц. Все эти сказки про Золушку — не более чем мезальянсный бред, но этот Пирсон был так убедителен в своей прямоте, так безошибочно нашёл все его болевые точки, что нельзя было не захотеть слушать, следовать, да что греха таить — встать под пули за этого человека. А ещё, Рей не мог не отметить, насколько безупречный у этого Микки вкус: от зажима на галстуке до идеальных туфель. Замыкающим звеном в этой цепочке стало небрежно-покровительственное: — Знаешь, Рей, для меня люди делятся на два типа: добиваторы и жопоморщи. Так вот ты — классический жопоморщ, Рей. Так что сиди на своей заднице ровно и не путайся под ногами у больших дяденек. Реймонд набрал номер на визитке и согласился на любую работу, предварительно почесав кулак о наглую рожу теперь уже бывшего начальника. Реймонду ни тогда, ни после не пришло в голову, что из подобранных в грязном переулке, выходят самые преданные псы, привязывающиеся один раз и до конца жизни.

***

Холодное солнце по выцветающей предвечерней параболе опускается за взмокшие крыши лондонских домов. Грядущий новый день снова запустит таймер, против которого бессильно всё во вселенной. Время слижет всё: радость встреч, горечь обид и боль утрат. Придёт час и всё станет пустым. Морган, отодвинув пальцами багровеющие в закатных лучах настопиздевшие за неделю жалюзи, глядит в мутное окно палаты, ставшей тюрьмой, в которую она сдалась добровольно. Жертва оказалась напрасной. Боль в грудной клетке — зря. Мелкие, но безумно зудящие швы от дренажа под правым третьим и левым пятым рёбрами — зря. Плана как такового нет — так, маленькая идейка, которую, впрочем при отсутствии союзников осуществить не удастся. Сбежать не получится. Избежать нежеланного бракосочетания похоже, тоже. Остаётся разве что сдохнуть. Это ей устроят запросто, выскользни она из-под защиты крёстного отца и, в перспективе, «будущего мужа» — это ей целую неделю вливали в уши, пока по венам ползли коктейли лекарств. О важности их общего, теперь, «предприятия». О семье и чувствах долга и чести. О том, что иногда приходится чем-то жертвовать ради общего благополучия. О том, сколько крови прольётся, если она не будет послушной. Она помнит, как получила известие о смерти отца; она корит себя за то, что оно не доставило должной боли, лишь увеличило чёрную дыру в груди и принесло очередное разочарование. Он подстраховался по всем фронтам и позаботился обо всём: о человеке, который временно исполнит обязанности по поддержанию бизнеса на плаву, о блокировке банковских счетов, о передаче Микки всех паролей и ключей от ячеек. Не позаботился он только о сущей мелочи — собственной дочери. Последние лучи дефицитного огненного блюдца скребут в окна, облизывают эфемерным теплом вцепившиеся в жалюзи девичьи пальцы. Морган закрывает глаза. Можно рисовать какие угодно картинки на чёрном полотне плотно зашторенных век. У неё — обточенная гладкая галька, плавящаяся на солнце точно как и её кожа, долетающие до неё солёные брызги, приятной прохладой щекочущие протянутые к ним ступни, липнущие к плечам мокрые волосы, выгоревшие, спутанные горячим ветром и солью. И ничего больше. Главное — никого. — Тук-тук, мисс Рендон? — лечащий врач с подобающей его профессии деликатностью приоткрывает завесу её мечтаний. — Позвольте я вас послушаю? — спрашивает он так, словно у неё есть выбор. — Завтра выпишем вас из стационара, но я бы рекомендовал ещё некоторое время побыть на амбулаторном лечении: кости ещё не срослись, а потому существует риск снова нанести вред вашим слабым лёгким. Придётся с мероприятиями повременить, — сочувствующе подчеркивает доктор. — Лучше поговорите об этом с моим крёстным отцом, — неожиданно резко отвечает Морган, тут же осекаясь и дёргая уголками губ в неудавшейся имитации улыбки. — Курить-то хоть, можно? Нельзя, конечно. Но этот запрет Морган нарушает первым же делом, как только выходит из больницы утром следующего дня. — А где мой дорогой крёстный и его щеночек? — как бы между прочим интересуется она у забравшего её Банни и закуривает прямо на крыльце отделения. — Ближайшие несколько дней вас сопровождаем мы, мисс. «Мы» — чёрный здоровяк и неизвестный Морган тип из охраны Ферри. Так себе компания, умозаключает она. — Я вижу, что меня сопровождаете вы, Банни. Я спросила: где Микки? Где, впрочем, Микки, её не интересует нисколечко. — Работа, мисс. Морган тушит тлеющий на асфальте окурок подошвой туфли, жалея, что ею нельзя потушить разгорающееся в груди недовольство. Когда вечером Микки не является к ужину, чувство тревоги принимается жрать грудную клетку настойчивее, чем стремительно расползающаяся под перевязкой боль. Морган безуспешно пытается запихать в рот рукколу с куском мяса, страшно завидуя хорошему аппетиту Розалинд. — Почему не ешь? — бесстрастно интересуется она. — Не хочется. А что, Микки не ужинает сегодня? — Морган старается задушить звенящее в связках беспокойство. Получается не очень. — Он занят. Решает рабочие вопросы, — спокойно отвечает Роз. — Почему ты спрашиваешь? — Просто интересно. Странно, что тебя не слишком беспокоит, где пропадает твой муж, — Морган запивает вином не лезущий в горло кусок. — Почему же «пропадает». Я прекрасно знаю, где мой муж, — Розалинд отвечает чересчур жёстко, смотрит прямо, словно собирается выжечь сидящей напротив девчонке дыры в глазницах. — Не увлекайся вином. — Это из-за меня? — Морган в этой перестрелке взглядами уступать не собирается, пока хоть кто-нибудь не признается ей в происходящем. Все эти завуалированные разговорчики — к черту. Ей необходима конкретика. — Роз, я имею право знать, что творится. Роз? — с нажимом повторяет она. — Счета твоего отца заблокированы, — Розалинд тоже отпивает немного вина, аккуратно стирает пальцем невидимую каплю из уголка рта, — а люди хотят получить свои деньги. — В чём проблема их разблокировать? Разве у Микки нет паролей? — с жаром выпаливает Морган, на что Роз лишь сухо ухмыляется, словно услышала глупую и не смешную шутку. — Всё несколько сложнее. Это не те суммы, которыми можно распорядиться по щелчку пальцев. Таким деньгам нужен хозяин — грамотный, знающий как направить их в нужное русло да так, чтобы никто не оказался в дураках. Оказавшиеся в дураках посредники — самые страшные враги. Сейчас они крайне недовольны. Время идёт, а их денежки лежат без дела. Все терпят убытки и с каждым днём ситуация становится всё хуже. Естественно, спрос ложится на плечи моего мужа — он ведь взял ответственность за тебя на себя, — с нескрываемым укором подчеркивает Роз. — И? Неужели нет другого варианта, нежели сосватать меня какому-то Ферри? — Морган, даже не пытается прикрыть неприязнь от упоминания собственной будущей фамилии. — Должно же быть что-то попроще. — Ну конечно. Такой вариант есть, — Розалинд делает из бокала ещё один глоток красного, — более того, не стану греха таить, я предлагала его, но Микки слишком заморочен в вопросах долга и чести. Можно было отдать тебя. Так или иначе тебя вынудили бы подписать нужные бумаги. Всё ведь сейчас меряется в этих дурацких бумажках. А тебе потом — пулю в лоб. Хотя… Скорее всего, придумали бы что-то поизощреннее, — буднично вещает Розалинд без утайки, зная, что эти хоть и жестокие, но честные слова, возымеют гораздо большее действие на девчонку, чем безрезультатные хождения вокруг да около. — Кстати, нет — я не беспокоюсь за Микки. У него ведь есть преданный Реймонд, — «которого эта преданность, однажды, непременно погубит», Роз невесело усмехается, допивая вино. Последние слова выбивают у Морган воздух из и без того травмированных лёгких. Она залпом осушает и свой бокал тоже, хватая ополовиненную бутылку и вихрем вылетает из-за стола, оставляя Розалинд наедине с пониманием происходящего и осознанием неизбежного. Этой ночью Морган не удаётся заснуть. Она много курит, невзирая на боль, и всё ждёт тихого скрипа открывающихся ворот.