三
8 сентября 2020 г., 16:03
Я слов любви Не говорил. Лишь в сердце глубоко Течет, не иссякая, Река любви. Ки-но Цураюки
Это позднее утро сопровождал размеренный стук звучавшего откуда–то издалека бамбукового содзу. Он поминутно нарушал мёртвую тишину молчаливого дома и позволял следить за течением времени, бодро ударяясь коромыслом о камни. Чонгук открыл глаза, по привычке проводя ладошкой рядом с собой, чтобы ощупать футон, и глубоко вздохнул. Место сбоку так же, как вчера, пустовало, вновь постель оставалась огромной для него одного. Он вытянул конечности, переполз на чужую сторону, перевернулся на живот. Его сонливость развеялась тут же. Юноша с толикой раздражения оглядел комнату, натягивая одеяло на макушку. Всё здесь казалось ему приевшимся, как если бы он читал один свиток от начала до конца тысячи раз изо дня в день. Полотна на стенах, но на них отнюдь не какие–то там потуги художников их времени, а мудрые высказывания, строго написанные по всем правилам каллиграфии, икебана в углу из красных соцветий сухостоя, массивный шкаф с множеством свитков, которые, даже при всей любви, оябун запрещал трогать. Он осматривал рабочее место мужчины, остальные предметы, выдержанные в строгости. Это его новое место жительства. Это их с Чимином комната, полностью отражавшая характер первого хозяина. Изначально ему до безумия нравился каждый угол, каждая дощечка пола и царапинка, потому что он так же являлся полноправным владельцем этой спальни, как и прочих комнат здесь. Отныне он мог называть это место настоящим домом. Чонгук трогательно вздыхал, рассматривая предметы быта, порхал над полом от счастья, делая вид, что не слышал добрых смешков из–за спины. Он смущался, но был до безумия доволен всем подаренным ему, как и шансом начать новую жизнь рядом с дорогим человеком. Но ныне точно можно сказать: ему скучно. Как бы ни был хорош и огромен дом, в нём нет смысла, покуда живёшь практически один. Чимин редко появлялся. Как глава семьи он вечно занят, а в свободное время по большей части мрачен из–за обременявших его дел и обязанностей. Он был точно хмурая туча. Даже когда завтракал, просыпаясь с утра уже задумчивым. Чонгук понимал, почему оябун и его люди, некоторые из тех удостоенных честью пойти с ним, совершали походы в дом ойран. После такой загруженности только приятная, способная отвлечь от тягот компания и алкоголь помогут снять напряжение. Чонгук, являясь для Чимина ничем не хуже обученных пению, танцам и светской беседе девушек, рад помочь мужчине отвлечься от дел, да только тому вообще всё равно, он его будто и не замечал вовсе. Тот оябун, приходящий в последнее число месяца, лелеявший, любивший его, оказался совершенно другим в обычные дни. Слишком серьёзным, не позволяющим себе лишних улыбок и ласковых фраз из–за того, что они постоянно находились под взглядами окружающих. Только в доме, когда слуги покидали эти стены, он мог обратить на него внимание, но и то не заходило дальше поцелуя в лоб и пожелания спокойной ночи. После мужчина уходил к столу, открывал какие–то свитки, книги, документы и писал всю ночь напролёт, оставляя старательные мазки на пергаменте. Ему гораздо важнее сидеть над чем–то совершенно Чонгуку непонятным, чем уделить время тому, кто в этом нуждался. В жизни всё отличалось от наивных мечтаний. Поэтому Чонгуку постоянно казалось, что он лишний, но напомнить о себе не хватало смелости. Приходилось принимать реальность такой, какой она на самом деле была. Конечно, странно выглядело бы, проводи они любую свободную секунду вместе, раз начали жить в одном доме, но юноша на это надеялся. На чудо, на любовь и счастливое будущее. Чонгук боялся, что был прав насчёт того, что оябун остынет, едва он станет его обыденностью. Что наскучил, что абсолютно не подходил этому мужчине. Ему всё ещё неловко выходить на улицу дальше их дворика, огороженного невысоким забором, потому как на него начинали любопытно коситься. Всем интересно узнать и понять, чем пленил молодой юноша их оябуна, и тот наконец–то привёл в семью кого–то после стольких лет одиночества и несерьёзных отношений. Что же такого имел он, чего не имели другие до него? Пусть, в основном, делали это только женщины — по правилам борёкудан мужчинам запрещено смотреть на избранников своих братьев, имея какой–либо интерес, — Чонгуку не по себе. Многие не смотрели именно из–за принятия того, что они с главой Пак пара, следовательно, по отношению к нему не должно быть вообще никакой двусмысленности. Не то чтобы стоял абсолютный запрет глядеть на него, просто многие, даже если без какого–либо умысла, всё равно не позволяли себе делать это дольше трёх секунд из глубокого уважения к верховному. Неловкий Чонгук, обладающий определёнными психологическими барьерами, мог гулять только рядом с Чимином. Так он чувствовал комфорт и уверенность в неизвестном месте. Кроме мужчины, у него пока не было никого, кто помог был ему познакомиться с людьми и окрестностями. Именно поэтому уже несколько дней он сидел дома, лишь иногда выходя во дворик, когда на улице пусто, — Чимин уехал некоторое время назад. Говорить куда он не стал, что Чонгука, против его же воли, очень задело. Он привык сидеть в комнате: в публичном доме мало чем можно заняться, помимо уроков для девушек, а в самом районе не находилось особых для него развлечений. Ёсивара полностью отрезан от города, и выход без веской причины, без надлежащего сопровождения категорически запрещён, так что выбора не оставалось. Чонгук сроднился с чувством тоски, но теперь квартал в прошлом. А в итоге он так же ждал и надеялся. Чонгук устало вздохнул, укладываясь щекой на чужую невысокую подушку. Он вовсе не грустил, не вспоминал о том дне, когда оябун привёл его в семью, смотря так, будто Чонгук для него весь мир. Просто погода за окном сегодня не такая солнечная, как вчера. Подушка пропахла хозяином, по крайней мере, так чудилось юноше, ласково потирающемуся кожей о приятную ткань. Он скучал. В последний раз они виделись полторы недели назад. Чимин поцеловал в нос, по привычке накрутил кудряшки на палец и ничего не сказал на прощанье. Ранее дожидаясь месяцами, Чонгук подумать не мог, что будет так тосковать уже через несколько дней после того, как пожил с Чимином неделю. К хорошему быстро привыкаешь. Страшно представить, во что это вырастет, проживи он с ним года. Он не сразу услышал шаги в коридоре, и едва поднял голову, фусума отъехала в сторону. На пороге, к большому удивлению, стоял не кто иной, как Чимин. Чонгук встретился с ним взглядом, на секунду пугаясь от неожиданности. Его не предупредили о возвращении заранее, он даже не причёсан с утра, а время почти обеденное. Мужчина слишком его разбаловал, позволяя многое, но Чонгук не хотел, чтобы тот подумал, будто он совсем испорченный. Он стыдливо опустил голову, поскольку понятия не имел, как расценят такую неряшливость и лень. Чимин молча прошёл внутрь, полы его турумаги мягко колыхались при ходьбе. Он аккуратно присел к нему на футон и специально обхватил ладонями опухшее лицо, жадно рассматривая. Чонгуку мигом захотелось спрятаться. — Как здесь без меня моё сокровище? Мужчина явно в добром расположении духа — он бодр и начал день с долгожданного для юноши внимания. Скорее всего, произошло нечто хорошее. Чимин наклонился, но Чонгук несмело увернулся, не позволяя поцеловать. Ещё секунду назад довольные глаза подозрительно сощурились. — Не надо, — попросил он, смотря исподлобья. — В чём дело? — Я… не хочу. — Почему? — нахмурился оябун. Он, признаться, не ожидал. Чонгук впервые не позволил ему сделать шаг к себе, что сбивало с толку и наводило на странные мысли, из–за чего внутри волной поднялось раздражение. Чимин не любил отказы, неважно чего это касалось, а терпение, увы, у него часто отсутствовало. — Потому что… — ему всё ещё не хватало смелости признаться в том, что он ощущал себя пустым местом, но в эти дни, проведённые в полной изоляции от мужчины, он о многом подумал. Его не поймут, пока он сам не скажет о проблеме. Чонгук всегда был честным и хотел оставаться таковым до конца. Он знал, что с этим человеком нужно вести себя предельно осторожно, но ведь это, в конце концов, его Чимин. — Потому что я… чувствую себя куклой в этих руках. Чонгук высвободился по пояс из–под одеяла, чтобы аккуратно обнять чужие ладони. Брови Чимина всё сильнее съезжали к переносице, от лёгкой улыбки и добродушного настроя не осталось ни следа. В один миг он превратился в того самого хмурого оябуна. — Вы держите меня за верёвочки и дёргаете, едва становится скучно. Даёте сухие ответы, одаривая крохой ласки, совсем не подозревая, что от этого мне только хуже. Молча уходите и приходите, когда считаете нужным. Я понимаю, подобное поведение для Вас нормально, но мне оно доставляет лишь боль, — он робко поднял взгляд. — Вы привели меня сюда, а для чего? — Что ты имеешь в виду? — спросил прямо Чимин. Он уехал десять дней назад на встречу с главой клана Танэко, группировки соседнего города, для подписания бумаги, официально определившей границы территорий двух семей. Они долго не виделись. Чимин чертовски вымотался и отказался от завтрака пару минут назад, желая поскорее увидеть Чонгука, решил, что сегодня будет нежен, потому что ужасно соскучился. Но мужчина никак не думал, что его встретят не с распростёртыми объятиями, а с упрёками почти с порога. — Я не хочу, чтобы наши отношения стали такими… — неуверенно ответил Чонгук, не зная какое слово подобрать, дабы не разозлить. — Ну, когда Вы берёте нужное и уходите, оставляя ни с чем. Это… неправильно. Я так не хочу. Оябун медленно постигал смысл его слов. И как бы сгладить углы ни старались, настроение уже упало. — Ты говоришь, я тебя не уважаю? — спросил он в лоб, как всегда поступал со своими людьми, не считая нужным церемониться. Сейчас у него не было желания выбирать слова даже ради возлюбленного. — Считаю тебя кем–то вроде личной шлюшки? — Нет! — запротестовал Чонгук, обескураженный подобным выражением, хотя понимал, что оно как нельзя лучше описывало их отношения. — Не поймите неправильно, я тоже скучал. Просто не хочу, чтобы наши отношения… — А как ты хочешь? Чонгук видел, мужчина злился. У него едва хватало сил и духа для поддержания разговора. Вся уверенность испарялась от одного взгляда на оябуна. Он не знал, что ответить в нетипичной для них ситуации. — Не припоминаю ни одного раза, когда тебе что–то не нравилось. — Ну, я же имею в виду другое, — покачал юноша головой, сжимая чужую ладонь холодными от волнения пальцами. — Ласку. Чтобы Вы вспоминали обо мне не в последнюю очередь. — Ты слышишь, что говоришь? Предлагаешь сидеть с тобой, как собаке? Чимину ещё упрёков не хватало. За всю жизнь им не смела помыкать ни одна женщина, не дерзила, не просила больше, чем ей давали. А Чонгук просил. Он много думал, прежде чем сказать, взвешивал «за» и «против», сомневался и боялся, но говорил вопреки, потому что так подсказывало внутреннее «я». Он не станет покорно прикусывать язык, и заставить его замолчать, как остальных, невозможно. По этой причине Чимин полюбил именно его. За честность и открытость, за смелость кричать о чувствах, за желание говорить о себе. Но как любил, так и боялся держать рядом, ведь только перед ним Чимин бесконечно слаб. Мужчина внутренне боролся, хоть внешне по нему незаметно. Тянулся к Чонгуку, но давил в себе нежность, хотел дать юноше почувствовать своё присутствие, но всячески пытался отдалиться. Однако в подобные моменты он осознавал, что все старания напрасны, потому что Чонгук шёл напролом, грозился разбить стеклянные, трещащие от натуги маски. И это подпитывало желание окунуться в омут с головой, забыть кем он являлся, в одночасье разрушив всё, что строил в себе целыми годами. Чимин противился порывам, оттого всё пуще злился. Больше на себя, но под раздачу попадал юноша, который не видел и не понимал ничего. Ведь как бы ни было велико желание поддаться, Чимин не мог этого позволить. Если бы Чонгук хоть сколько–нибудь представлял эту бесконечную борьбу с самим собой, то не нёс бы чепухи. Хотелось закричать: «Чего тебе не хватает?». Он привёл его сюда, поселил в собственный дом в надежде, что тому этого будет достаточно. Но сейчас он сидел, выслушивая за своё поведение от юноши, что будто взъерошенный воробей после сна. И даже то, как сильно в эту минуту Чимину не терпелось зацеловать его с головы до пят, выбешивало. Никто и никогда не смел высказывать ему подобное. Чонгук будто не ласки просил, а отрывал от него шмот мяса. Он не мог так легко взять и поменяться, стать заботливым, ласковым и внимательным по щелчку пальцев. Чимин следовал к этому семимильными шагами. Всё, что ему необходимо, — привыкнуть к новому укладу жизни, а не танцевать под чужую дудку. Чонгук не помогал, лишь пугал и тормозил. Оябун сжал губы в тонкую полоску и встал, собираясь выйти, чтобы в запале собственных метаний не накричать на безвинного юношу. Ему лучше уйти. Голод и усталость не делали ситуацию лучше, больше подстрекали на злость. — Дай знать, когда действительно будешь рад меня видеть. Чонгуку хотелось вернуться на пять минут назад, принять поцелуй, дать заключить в объятия, которые так ждал, но сказанных слов отныне не поймаешь и назад не воротишь. Грудь раздирало от желания крикнуть о том, как скучал и как рад, что Чимин вернулся, но он не нашёл ничего лучше, чем выпалить: — Вы каждый раз говорите, что не позволите никому обидеть меня! Что защитите от кого бы то ни было. Оябун уже у выхода замер. Чонгук старался дышать глубже, чтобы успокоиться. Он подождал, когда внимание будет обращено полностью к нему, и прошептал: — Но кто защитит меня от Вас? Вы окружили меня вещами, посадив здесь в бумажные стены, из которых мне не выбраться. Но к чему вся эта роскошь, если Вас нет рядом? Чимин о том не задумывался. Он дал Чонгуку вдоволь насладиться новой жизнью, о чём мечтали его прошлые женщины. Первое время тот был доволен, оябун продолжал будто бы откупаться, не в силах пока дать большего. Мужчина сжал челюсти, понимая, что это и стало ошибкой, а на правду ответить ему нечего. Осознание пришло слишком поздно, всё это: дом, лучшая еда, красивая одежда, полная свобода действий — не сможет заменить самого Чимина. Юноша предоставлен самому себе, но у него нет никого, за исключением оябуна. Куда ему пойти? С кем поговорить? Как скоротать время одиночества? Он заметил, как Чонгук растерян и дрожал от накрывшего страха. Не такого его он хотел наблюдать, а того, который ещё несколько минут назад смущался перед ним. Мягкого и разморённого сном. На секунду охватила вспышка беспокойства. Чонгук же не жалел о том, что оказался здесь, выбрав навсегда остаться с ним? Чимин смирится со всем, но не с чужими сомнениями в выборе. Подобного даже каменное сердце оябуна не выдержит. — Ты здесь не в качестве утешения или красивой вещи… — мужчина замолчал, сказать самые главные слова ему пока не хватало смелости. — Спроси у кого угодно, твой статус известен любой мухе в окрестности. Не понимаю, почему лишь ты один сомневаешься в чём–то… — Так докажите мне, — перебил Чонгук, полностью выбираясь из–под одеяла и становясь на колени. — Заставьте меня поверить в это. Чимин был поражён смелостью и внезапным откровением. Он не мог вспомнить, когда давал ему почувствовать себя нужным. С момента вступления Чонгука в семью прошло две с половиной недели, и всё это время уединения не заходили дальше поцелуев. Они спали на одном футоне, но он едва обнимал юношу, не говоря уже о большем, из–за боязни показаться привязанным и мягкотелым. А тот млел рядом с ним после стольких мечтаний о совместных днях и ночах, дышал через раз, в тайне надеясь на близость. Чимин боялся стать зависимым, так как отныне у них не было никаких ограничений. Если он поддастся, то Чонгук станет напирать больше, и касаться это будет всего и сразу. Ему придётся стараться уделять больше времени днём. И он готов, но решиться никак не выходит. Неосознанно и на погибель себе он нашёл чужой взгляд, заранее не прощая эту слабость и чувствуя, как сдавило грудную клетку. Ему казалось, что он видел Чонгука впервые, — такова была сила чужой красоты. От неё захватывало дух, всё вокруг юноши меркло, и лишь он, подобно звезде, излучал спасительное сияние. Ничто не могло сравниться с ним — ни дурман цветков сакуры, ни восходящее в лучах утреннее солнце. Глядя в глаза нуждающегося Чонгука, нетерпеливо сжавшего край спальной рубашки, он ясно понимал — ему не победить. Не сегодня. Оябун вернулся обратно, коснулся чужой щеки. На губах жглось невысказанное: «Что же ты со мной делаешь?». Пальцы затерялись во вьющейся копне волос на затылке, и именно это послужило Чонгуку разрешением. Еле дыша, он прислонился лбом к его животу и прикрыл глаза, с наслаждением вдыхая родной запах. Его руки прошлись вверх по телу, легли на плечи, снимая длинный турумаги. Их поцелуй полон чувств, он тут же разогнал атмосферу недопонимания и напряжение. Никогда раньше Чимин так не желал просто молчать, говоря исключительно действиями. Нежная кожа под его ладонями буквально горела. Чонгук добровольно опустился спиной на футон, когда твёрдое колено заскользило между бёдер. Он согласен безбожно хитрить, лишь бы не выпустить мужчину из комнаты. — Сжальтесь надо мной, — шепнул юноша ему в ухо. Накрыв Чонгука собой, Чимин решил, что спустит ему с рук утреннее поведение упёртого мальчишки. И сам пересмотрит свои взгляды относительно него. Но не сейчас, когда всё, что копилось в нём последние недели, поджидая момента, таяло от чужого дыхания в шею. Гробовую тишину нарушал только стук бамбукового содзу вдалеке.🌠🏯🌠
Территория клана Пак, занимавшая небольшой район, располагалась у границы Эдо на северо–востоке, а потому была частично удалена от городского шума. Чонгук привык к никогда не угасающей деятельности на всегда оживлённой улице в Ёсивара, где располагался дом ойран, но и привыкнуть к мирной тишине оказалось просто. Никаких криков по ночам, захаживающих посетителей, как и запретов в передвижении. Лишь один. Предупреждение наказом звучало в голове с каждым взглядом на высокие ворота, чётко разграничивающие территорию семьи и остальной город. — Ни в коем случае не выходи за те ворота в моё отсутствие, — просил тихо Чимин на ухо, пока они сидели у дома ночью, смотря на звёзды. Объятия оябуна — сам оплот нежности, интонация — пёрышко, однако Чонгук ясно уловил посыл — «тебе туда дорога закрыта». Но он был уверен, стерегущие вход мужчины и так его даже на десять метров не подпустят. Здесь ничто не представляло угрозы, но она оставалась за пределами района. Стены и ворота для Чонгука стали символом стабильности и спокойствия. Пока они стояли, он знал, что их жизнь здесь защищена, и ничто не могло пошатнуть это убеждение. К тому же наказ Чимина он научился ловко применять в личных целях, когда упрашивал мужчину погулять с ним по территории, чтобы ему вдруг не наскучило, и он не решился проветриться в городе. Сегодняшний день не стал исключением. Довольный Чонгук топал по дороге, рассматривая местность, а оябун размеренно шагал следом, заложив руки за спину. Разглядывая дома вокруг, юноша дивился их красоте. Крыши в форме полумесяца из тёмной черепицы, опорные балки из красного дерева и чистые энгава — во всём заложен японский дух. Какой должна быть состоятельной семья, чтобы отстроить столь богатые дома? Он старался не думать о том, каким способом борёкудан добыли деньги на это очарование, на крепкие каменные стены, оберегающие мирную жизнь, обитающих тут людей, детей — правда ему не понравится. Стоило этим думам закрасться в голову, Чонгук старался отвлечься, рассматривал Чимина, пока тот не видел, из–за плеча поглядывая на любимое лицо и мечтательно вздыхая. Утром оябун позволил себе обнять его. Доверительно уткнулся в живот, не желая вставать с футона, обхватил руками тонкую талию и засопел в спальную рубашку. От трогательного проявления ласки Чонгук не сдержался, протянул руку, чтобы мягко помассировать его голову, не переставая улыбаться. Если бы он всегда был с ним ласковым, позволял видеть не грозного главу, а домашнего и уютного Чимина! Юноша довольствовался подтверждением своей исключительности, пока не почувствовал поцелуй в живот, там, где спальная рубашка лукаво задралась, открывая кусочек кожи. У него уши горели от воспоминаний, к чему привёл тот крошечный чмок, по итогу оставивший на хлопке их постели влажную испарину. Возможно, спроси кто, отчего он весь светился в эту хмурую погоду, Чонгук не смог бы ответить на вопрос о том, что же делало его счастливей по утрам. Он спрятал лицо, едва оябун заметил его взгляд, и усиленно стал представлять что–то, что охладило бы взыгравший пыл и помогло убрать с лица глупую улыбку. Знал ли Чимин, какое влияние оказывал на него? Как сердце буквально не находило места в груди только от взора его угольных глаз, каким бы ни было их выражение? Но, вспомнив слова мужчины, произнесённые вчера ночью, он прервал попытки вернуть безразличный вид. «Ты выглядишь наиболее красиво, когда счастлив. Улыбайся. Грусть тебе не к лицу». Если он всем доволен, вовсе нет нужды скрывать это от глаз других. Вдруг кто–то ненароком решит, что оябун предельно строг даже к избраннику. Это совсем не так, пусть между ними пока немного не устоявшиеся в силе отношения. Им ещё предстояло многое, дабы привыкнуть уживаться друг с другом в мире и покое. Чонгук не позволит очернять честь господина кому бы то ни было, как и самому Чимину позволить помыслить, что он не рад оказаться с ним рядом. Оябун не такой, как о нём говорили. Он может быть нежен, способен смеяться и любить не хуже, чем другие. У него тоже есть сердце. За всё время прогулки им повстречалось немного жителей, но все они, как один, склонялись в глубоком поклоне, даря оябуну доброжелательные улыбки, на что мужчина сдержанно кивал, даже не убирая рук с поясницы. Быть многоуважаемым человеком весьма непросто, Чимину во всём приходилось оставаться серьёзным и невозмутимым. Быть главой семьи значило исправно исполнять долг, являться вдохновителем для людей, человеком, на которого можно опереться в знании, что ты всегда найдёшь поддержку. Глава не должен опускать рук, сдаваясь на полпути, не мог сказать, что устал, или просить дать передохнуть. Повезёт лишь тому, кто очутится под его крылом, и Чонгук один из них. Оставался в безопасности, согретый теплом, выхоленный, выхоженный и способный дать иногда слабину. А Чимин не имел на то права, зато давал это всё ему. Из любви иль из слабости перед ним — кто знал? Быть может, после тяжёлых дней, тяготивших обязанностей оябуну приятно прийти куда–то, где безмятежно. Где есть любовь, комфорт, сладкий сон в постели и ленивое утро — то, чего он себе не позволял, но дарил это другому, чтобы забирать с собой часть тепла, уходя далеко от дома. Впервые за прогулку Чонгук услышал нарастающий шум, ожививший это место вмиг: собравшаяся детвора озорно играла в кругу прямо посреди улицы. Маленький мальчик с завязанными глазами под хохот остальных отлавливал друзей, во все стороны размахивая руками. Юноша с интересом наблюдал за ними, вспоминая, как сам очень давно любил играть с соседскими ребятами. Жаль, им пришлось бежать в другую страну, и детство закончилось. Не стало игр, не стало спокойной жизни, не стало родителей. — Хочешь поиграть с ними? — раздалось у самого уха. Чонгук, пойманный Чимином, обернулся через плечо, узнавая лукавую улыбку, и понял, что не заметил, как остановился, заворожённый детской забавой. Проницательный оябун всё понял. — Ничего подобного, — попытался он скрыть красные щёки, тут же отворачиваясь. — А мне показалось, что ты уже готов сорваться к детям, — тихо дразнил мужчина. — Вам всего лишь показалось, мой господин, — Чонгук дёрнул ворот кимоно, избегая насмешливого взгляда. — Я давно не ребёнок. — Как скажешь, — продолжал подтрунивать над ним оябун. Неведомая тоска защемила сердце от долгого созерцания ребяческой забавы. Чимин не ожидал, что настроение сменится так быстро, его ухмылка тоже сошла на нет. Ему не впервой видеть, как Чонгук грустил, глядя на чужих детей, пусть он в этом не признавался. Разве это не странно? Мужчине хотелось поинтересоваться, узнать, что делало его несчастным в эти минуты, и, в конце концов, он сдался, так и не решившись задать вопрос. Но навязчивая мысль осела на подкорке сознания. Он посмотрел на детей, пытаясь разгадать, по какой причине Чонгука тянуло к ним, и удивился, когда юноша внезапно крикнул: — Юи–сан! В нескольких метрах от них, на другой стороне улицы, возле двери дома, где жил Иошинори, копошилась девушка в ярко-жёлтом кимоно. Она вздрогнула, изумлённо обернулась, оглядываясь в поисках позвавшего. Чонгук без раздумий сорвался с места, оставляя ошеломлённого Чимина позади. Юи узнала его сразу же — складка меж её бровей разгладилась, а симпатичное лицо украсила широкая улыбка. — Чонгук, ты так меня напугал! — она взяла его за руки, едва он оказался рядом. — Как похорошело твоё личико, — мягкая ладонь легла на щёку, погладила ту трепетным сестринским жестом, заставляя смутиться. — Как дела? Как живётся на новом месте? — Хорошо, — честно ответил он, не чувствуя неудобства. Его переполняла радость. Чонгук будто повстречал старого друга. — Очень хорошо. Когда Вы прибыли? — Вчера днём. Весь день разбирала вещи, а сегодня решила осмотреться, заодно повидаться с тобой, — делилась бывшая ойран. — Но Иошинори сказал, ты не выходишь на улицу без господина, поэтому я пошла искать тебя. На душе стало светлее от того, как по-доброму она относилась к нему. В доме ойран Чонгук ни с кем не дружил, но с этой девушкой у него всегда были хорошие отношения, хоть близко они никогда не общались. Отныне у него был человек в семье Пак, с кем он постепенно будет становиться её частью, разделяя бремя новичка. — Как удачно я встретила тебя сейчас. Ты один? Чонгук качнул головой и обернулся, дабы указать на спутника, однако заметил, что Чимин уже занят, — Ю возник перед ним из ниоткуда. Что могло приключиться так внезапно, раз не ждало отлагательств? — Мы вместе гуляли, — скомкано сказал юноша, надеясь, что ничего страшного не произошло, и они с мужчиной не будут вынуждены вновь прощаться на несколько дней. Всё только стало потихоньку налаживаться. — Я, конечно, думала, что господин в обычной жизни мрачнее тучи, но не настолько, — шепнула девушка. Чимин темнел на лицо сильнее с каждой секундой. — Наверняка что–то случилось. Он попросил Юи подождать и поспешил к оябуну, стараясь не показать волнения. Подручный, завидев приближение, ушёл, оставляя их наедине. — Мне нужно уйти, — с ходу выпалил Чимин. — Да, я так и понял, — Чонгук не постарался скрыть грусти. — Тебя проводить? — Нет. Юи–сан здесь. Хочу провести с ней немного времени. Оябун направил взгляд туда, где стояла девушка, и та мгновенно поклонилась в знак почтения. Чимин кивнул, одобряя, уже собрался уйти, но Чонгук опередил, подходя ближе. Прильнул к боку, робко комкая тонкую рубашку на животе любимого и не зная, как сказать о том, что расстроен их короткой прогулкой, ведь рассчитывал провести с ним целый день. Мужчина же особо не растрачивался на нежности, помня, что за ними наблюдали. Заставил юношу приподнять голову, поглаживая кожу на подбородке. Ноги сделались мягкими от его взгляда, но Чимин вовремя отпустил, чтобы не позволить ещё больше вольностей. — Я буду скучать, — шепнул Чонгук напоследок, чувствуя, как болезненно сжался желудок. Оябун посмотрел в глаза, рука его дёрнулась, но он ничего не предпринял и отступил. Вновь не хватило смелости признаться, что так же будет скучать вдали от него. Чонгук провожал взглядом чужую спину, уже ощущая, как сильно тосковал и желал прижаться к груди, на которой под слоем одежды застыл в полёте священный журавль. Он вернулся обратно к Юи, силящейся скрыть улыбку. — Хочешь, покажу моё новое жилище? Внутри дома не было чего–то вычурного или привлекающего внимания. Показывая комнаты, девушка объясняла это тем, что Иошинори, будучи бывшим самураем, привык к скромности и чистоте убранства вне зависимости от того, что он в данный момент куда богаче, чем раньше. Это не стало для Чонгука удивлением — многие люди несли в новый быт однажды устоявшиеся обычаи. Взять того же оябуна — горячо любимый ханбок он даже после долгих лет жизни в другом краю не променял на кимоно и вряд ли когда-то это сделает. — Слышала, ты обитаешь в куда большей роскоши. Надеюсь, тебя не стеснят низкие потолки, — посмеивалась Юи. — Присаживайся, пожалуйста, я подам чай. Чонгук аккуратно присел на дзабутон, оглядывая комнату. Не то чтобы здесь низкие потолки, как шутила девушка, дело в том, что в их с оябуном жилище они выше, сёдзи была выполнена из куда более светлой бумаги для лучшего пропускания солнечного света и закрывалась разве что ночью. Свободолюбивый по натуре Чимин не терпел скованности и затемнения, что шло в разрез с местными традициями. Но в остальном убранство оставалось почти таким же скромным. А под роскошью люди понимали стоящий в собственном саду с небольшим прудиком тясицу, где любил отдыхать глава, читая или предаваясь умиротворению чайной церемонии в одиночестве. Через полчаса они наконец–то сидели рядом. Чонгук, прежде чем начать беседу, сделал глоток горячего напитка. — Я ждал Вашего переезда, Юи–сан. Мне нужна помощь. Только Вы можете оказать её. — Даже не представляю, чем я способна помочь тебе, — рассмеялась та в шёлковый рукав одеяния. По ней и не скажешь, что ещё совсем недавно она работала ойран. Юи абсолютно чистая и необычайно солнечная, а её жёлтое, скромное кимоно навевало дух празднества. Мицки воистину прекрасная наставница, не давшая утратить девушкам в непригодном для невинности месте манер и воспитания. — Так совестно просить об этом, но больше мне не к кому обратиться. — Скажи, как есть. Чонгук теребил рукава одежд, не зная как преподнести всё, чтобы его правильно поняли. Он прочистил горло, прикрываясь кулаком. — Я и господин живём вместе, — зашёл юноша издалека, — но наши отношения почти не поменялись. Сначала мне казалось, что он пожалел, хотя я понимал, что причина кроется в другом. Иногда всё хорошо, а иногда господин будто избегает меня. Пока я бездействую, между нами много… — Чонгук запнулся, исподлобья поглядев внимательно слушающей Юи в глаза, стесняясь рассказывать о личном, — страсти. Но едва пытаюсь сделать шаг вперёд, просить его в чём–то уступить, выходит так, что мы вновь оказываемся в самом начале пути. — Я правильно понимаю? Тебе нужно, чтобы глава начал чтить тебя? — Угу, — грустно опустил он голову, рассматривая чаинки на дне чашки. — Мы зашли так далеко, так почему бы ему не начать считать меня равным себе? Пока Чонгук не дождётся этого, не сможет успокоиться. Произнесённые в то утро слова, гласившие роковое «личная шлюшка», до сих пор вызывали табун неприятных мурашек. Он не против отдавать всего себя Чимину, но лишь пока тот уважал в ответ. Юноша был достоин того, чтобы его принимали за человека, который может стоять на одной ступени с оябуном. Это самый выгодный бартер, где у одной из сторон всего единственное условие. — Ты, кажется, обратился не к тому человеку, Чонгук. — Юи–сан, — он обнял девичью ладошку, — Вы столько лет работали в доме, безропотно выполняя всё, чего хочет любой мужчина, но едва пожелали, сделали так, чтобы мужчина выполнял то, чего хотите Вы. Рин–сан три года обхаживает господина Асахи, а Вы за один вечер смогли околдовать господина Иошинори, — юноша с надеждой сжал её пальцы. — Прошу Вас, научите и меня, как нужно сводить мужчину с ума. Девушка удивлённо глядела на него какое–то время, потому что ожидала чего угодно, но не этой просьбы. Чонгук переживал, что Юи обидится, ведь не для этого она ушла из дома ойран, чтобы после её воспринимали за ту же девушку, чьи глаза уже навсегда останутся подведены красным. Но она весело расхохоталась, увидев выражение его лица, где отразилось столько трепета и волнения. — Так вот о чём ты. Детям запрещено произносить такие вещи. — Но я не… — он прервал возмущённое замечание, когда маленький тонкий пальчик прижался к его губам. — Тем не менее, у тебя уже есть всё, что способно свести с ума главу Пак, — задумчиво размышляла она. — Иначе ты бы здесь не оказался. Верно, не так ли? Ты со мной согласен? — Чонгук осторожно кивнул, и она убирала палец. — Пойми, нет того, что повально нравится абсолютно всем мужчинам. Каждый требует индивидуального подхода. Если ты оказался здесь по воле господина, — оглядела она стены дома, подразумевая куда больший масштаб, — то значит, уже дёрнул за правильную ниточку. Нужно только крепко схватиться за неё, и тогда в ход идёт соблазнение. Но наш господин немного другой, и никто его по-настоящему не знает, только ты. Я не смогу научить, лишь дам напутствие, потому как ты уже ведаешь, что нравится твоему мужчине. Звучало очень здраво и логично, казалось, теперь Чонгуку не составит труда околдовать Чимина чарами, и они вместе заживут долго и счастливо, за исключением одного. — Но что же это? — растерянно вопросил он. Юи лишь покачала головой. — Я не могу знать ответ на этот вопрос. Чонгук пытался вспомнить хоть что–то, но ничего на ум не приходило, лишь разговор в доме ойран в ночь смерти Харуто. — То, что сказала Шизука–сан, не может быть этим? — Сомневаюсь, — улыбнулась Юи. — Она наверняка самая последняя в списке, кто вообще понимал, чего на самом деле желает господин. Тем более, был бы ты здесь, если есть вездесущая и умелая Шизука? Подумай лучше. Он перебирал всякий момент, где они оставались с Чимином наедине, когда тот имел возможность расслабиться. Что же было тем, что заставляло его глаза сверкать в безудержном восхищении? Вскоре Юи сменила остывший чай на горячий, изредка поглядывая на то, как он сверлил взглядом стену в задумчивости вот уже добрых десять минут, и с готовностью повернулась, едва он неловко кашлянул в кулак. — Думаю… я знаю, что это.🌠🏯🌠
— Юг города чист, — палец подручного скользил по карте, указывая на определённые участки. — Солдаты проверяют территорию на западе, по нашим предположениям одна часть людей Маоши может находиться там, другая — на севере. Вторая группа вечером отправляется туда. — Скажи им быть очень аккуратными, — предупредил Чимин. — У нас в запасе не так много времени, но мы не можем спешить. Они ни за что не должны догадаться, что мы их выслеживаем. Люди Маоши хорошо прятались, чего у этих крыс не отнять. Кто к чему привык: всю жизнь пакостя из–за угла, а потом наблюдая за результатом издали, невольно развиваешь и доводишь до идеала умение маскировки. Но думать, что ты исключительно хорош — глупо. Всегда найдётся кто–то умнее тебя. Чимин не желал упускать ни одного человека, и пусть войну начал не он, оябун планировал завершить её красиво и в свою пользу, чего бы ему это ни стоило. Послужит остальным уроком. — От Мицки приходило письмо? Иошинори на его вопрос положил на стол свёрнутый в трубочку пергамент. — Пропажу Харуто пока удаётся скрывать под видом болезни — по официальной версии обострилась боль в повреждённой ноге, и он проводит больше времени в постели. Все давно знают о его проблеме, так что ни у кого не возникает подозрений, мы держим под контролем слухи, чтобы они не просочились за пределы квартала. Мицки оказалась хороша в подделывании почерка, на письма Маоши отвечает она, согласовывая ответ с нами. Тот довольно занят, а его люди особо возле Ёсивара не светятся. — Вы так уверены в этой женщине, — встрял Асахи, одновременно занимаясь любимым делом, — перебирал меж пальцев короткие ножи и отправлял их в висящую специально для этого доску на стене с расчерченными кругами разных размеров. Оружие он любил, выпуская из рук разве что в моменты, когда внимание мужчины полностью сосредоточивалось на Рин. Может, он поэтому на ней не женился? Слишком уж она для него пленительная. — Она ведь помощница Харуто. — Ей можно доверять, — ответил оябун, сцепив пальцы под подбородком. — Женщинам присущи милосердие и преданность делу. Девушки в доме ей как дочери, им она не желает зла. Асахи хмыкнул, резко метнув нож, в точности с глухим стуком воткнувшийся в «яблочко» мишени. — И давно понимаете, как мыслит женщина? — Я знал одну. Мицки на неё похожа, — Чимин задумчиво глядел в окно, игнорируя настойчиво приходящее на ум воспоминание. Трое мужчин переглянулись, удивившись внезапной смене настроения. — Её мужеству и упорству мог позавидовать любой воин, — и оскалился, выразительно поглядев на товарища. — Даже ты. Тот выпятил грудь, деланно оскорбившись. — Никогда не встречал таких. — Научись для начала разговаривать с женщинами, — кинул камень в его огород Иошинори. Асахи удобнее устроился у окна, прислоняясь плечом к опоре позади, сложил руки на груди, вычурно выгибая бровь. — Я предпочитаю заниматься с ними более приятными вещами. Этого не выдержал даже хладнокровный Ю, спрятав в кулак насмешливую улыбку. — Ты никогда не женишься, — отрезал оябун, покачивая головой. Двое других мужчин рассмеялись, наблюдая, как выражение лица Асахи быстро сменилось с довольного на угнетённое. Ведь он до сих пор не понимал, почему у него не ладилось в отношениях. — До конца месяца осталось совсем немного, — снова вернулся Ю к делу. — Вы уже решили, кому поручите задание? Чимин думал об этом ранее. Человек, выполняющий указание доставить Маоши сюда, должен будет проделать большую работу. Выхода, помимо победы, он не приемлет, нужно покончить со всем раз и навсегда. Оябун мельком осмотрел Ю, ждущего приказа и готового согласиться. Их связь самая крепкая, она уходила корнями во времена задолго до образования семьи. Он до сих пор считал себя обязанным ему, поэтому так рвался доказать преданность, в которой Чимин никогда не сомневался, иначе подручным вряд ли сделал бы. Ю — его первое доверенное лицо, и именно поэтому не хотелось отдавать приказ. — Ты нужен мне здесь, — он знал, что для мужчины это сродни поражению — столь важное задание достанется не ему — и поспешил пояснить: — Это не значит, что я не доверяю или считаю тебя недостойным. Твоё место рядом со мной. Ю расстроился, но старался не подавать виду, преклоняя голову. Он вроде и рад, что верховный видел в нём человека, которого нужно держать ближе, выделяя из всех остальных, что никому он больше так не доверял, как ему, но вершить дела на благо клана хотелось не меньше. — Если господин поручит это мне, — отозвался Иошинори, отлепляясь от шкафа и бесшумно подступая, — для меня это будет большой честью. Бывший самурай, несмотря на статус, всё ещё оставался верен законам бусидо, диктующим безоговорочную преданность сюзерену. Для него любая воля Чимина — шанс доказать отвагу во славу господина. Как и Ю, он считал себя перед оябуном в долгу с самой первой их встречи, поэтому сиюминутно был готов обнажить катану во имя него. — Мне будет неудобно перед Юи. Выйдет нехорошо, если твоя невеста так и не познает радости замужества, — прямо сказал он мужчине, не исключая неудачи в последнем бою. Они здесь предпочитали учитывать все исходы сразу. Иошинори не слаб, но случалось всякое. Вряд ли Юи поймёт, потеряв жениха незадолго до свадьбы, к ней присоединится Чонгук, и тогда беды не миновать. Отправлять Ю и Иошинори он не хотел. К оставшемуся в комнате человеку они втроём одновременно повернули головы. Непринуждённо наблюдавший за их переговорами Асахи догадался сразу же. — Погодите–ка секундочку, после признания, что дорожите одним, — кивок на Ю, — и беспокоитесь о семейном благополучии другого, — кивок на Иошинори, — Вы хотите отправить меня? То есть, меня Вам не жалко? Чимин гадко улыбнулся. — Мне больше жалко тех, кто встаёт у тебя на пути. Приведи мне Маоши, Асахи, всех причастных к нему людей, и тогда, так уж и быть, можешь просить у меня, что угодно. Тот деловито потирал подбородок, наслаждаясь любезно предложенным правом выбрать, и тут же предложил: — Подерёмся? Иошинори несвойственно себе фыркнул. Для него указать пальцем на главу, не то что поднять руку, — сущее преступление, но в том, что он услышит именно от Асахи подобное, не сомневался. Ю же, не сдержав обескураженной улыбки, устало потёр переносицу. Спустя тринадцать лет ничего так и не поменялось. Асахи сорок, а детство в его заднем проходе цвело и пахло. — Договорились, — Чимин протянул ладонь, которую радостно пожали. Но перед тем как разойтись, крепче сжал чужую кисть, взирая на друга без прежнего веселья. — Но если провалишься… По комнате разом распространилось напряжение, улыбки отошли на второй план. Они помнили договорённости. Не оправдаешь возложенного доверия — не спасайся бегством посредством смерти ни от своей руки, ни от руки господина. Чимин не жаловал подобный путь, ведь это слишком легко после проступка перед целой семьёй — всем, чем они дышали. Жить, вопреки желанию смыть личный позор кровью, со знанием, что изгнан, и не иметь возможности искупить вину — таково его наказание. —…не показывайся мне на глаза.🌠🏯🌠
— Господин, Вы уже прибыли? Чимин весь день пробыл за пределами клана, отыскивая следы людей Маоши, которые предусмотрительно ошивались где-то на другом конце города, подальше от них, как дворовые собаки. Конец месяца близился, а бдящий враг умело скрывался на задворках, стараясь не показываться, будто их и след простыл. Эти прятки сыграли бы им на руку, не узнай он о плане заранее, однако Чимин осведомлён и хоть сейчас готов стереть Маоши и его прихвостней в порошок. Им лишь необходимо узнать, где прятались последние, до того как те позорно сбегут после смерти главы. — Чонгук в комнате? — первое, что спросил он, игнорируя чужой вопрос. В последнее время юноша часто проводил время вне дома, допоздна засиживаясь в гостях у недавно прибывшей невесты Иошинори. Для него это не казалось чем-то странным. Чонгук с ней давно знаком, у них могли быть общие темы для разговора, к тому же он только рад, что тот перестал скучать в одиночестве и наседать на него при любой удобной возможности. — Пришёл несколько часов назад с какой–то девушкой. — Девушкой? — задержался Чимин. — Юи? Слуга оживилась. — Да, верно, он звал её так. Она недавно ушла, и молодой господин больше не выходил из комнаты. — Он ужинал? Над Эдо нависла ночь, но возлюбленный мог не приступать к пище, пока не дождётся его, а для Чимина нет ничего важнее знания, что тот поел вовремя и не остался голодным. — Да. Если Вы желаете поесть, мы тут же накроем на стол. — Нет, не нужно, — отмахнулся оябун. — Я только приму офу́ро и уйду. Отправляйтесь домой. Чимин устало размял шею. Он бы с радостью понежился в ванной с Чонгуком, но очередное собрание, где будет обсуждаться план по захвату Маоши в доме ойран всего через неделю, назначил сам. Времени не так много. Весьма не по–лидерски опаздывать на важные встречи. Вопреки ожиданиям, в комнате на первый взгляд никого не оказалось. Оябун осмотрел коридор, размышляя, куда мог пропасть возлюбленный, потом переступил порог. Футон заправлен, но на тумбе в углу стояло несколько зажжённых свечей — внутри абсолютно никаких признаков присутствия. Пусто. — Господин, — прозвучало внезапное в тишине. Оябун обернулся на голос, выходя из–за перегородки, разделяющей широкое пространство комнаты, и ему открылся интересный вид. У стены, где через открытую сёдзи был выход на улицу в сад, стояла бёбу, освещаемая лунным светом, а позади неё виднелся силуэт, чья тень падала прямиком на ширму. Чимин не видел юношу за ней, но почему-то предположил, что тот в одиночестве любовался звёздным небом. Чонгук, сидящий по ту сторону, не двигался, будто дожидаясь чего–то. Мужчина решил подойти ближе, чтобы так же взглянуть на луну, но тень двинулась: юноша чуть повернул голову в сторону, спокойно произнося: — У меня кое–что есть для Вас. Не присядете? Чимин резко остановился, до этого заворожённый одиноким рассеянным силуэтом за полотном бёбу, и только сейчас заметил стоящий напротив стол и дзабутон. Он засомневался, скользнул взглядом туда и обратно, но всё же присел, скрещивая ноги перед собой, ведь Чонгук обидится, когда узнает, что он так скоро собирался покинуть его, заглянув домой только для смены одежды. С ним всегда следовало немного сглаживать углы. — Мне вскоре нужно уйти, — предупредил он. — Я не задержу Вас надолго. Мужчина нахмурился, едва узнавая любимый голос. Непривычно поставленный, тихий, но звучащий громче крика, с маленьким присутствием лукавой улыбки. В нём буквально слышался призыв того юноши, просящего доказать свою любовь ранним утром; навеянный, зов осел в чужом горле, как жажда жарким летним днём, — в таком Чонгуке один соблазн. — Что ты… — порывался Чимин спросить, опираясь о бедро. Тень резко, но плавно вскинула правую руку в сторону, делая лёгкую волну и заставляя его закрыть рот. По комнате разнёсся чудный перелив зазвеневших бубенцов. Он подавился вдохом, язык тут же присох к нёбу. Чимин, мгновенно прикованный к подушке под собой, почувствовал, как неминуемо упало в желудок сердце. Чонгук тем временем встал. Тень росла, повторяя за ним каждое движение, извивалась лозой, тая в себе изящество и искусную сдержанность. Чимина мало чем можно было удивить, он мог предугадать действия противника, понять намерения и желания союзников, но тот, кто не давал ему передохнуть ни разу за последние несколько лет, сейчас скрывался за ширмой, устроив целый театр теней. Самый настоящий дьявол во плоти. В воздухе маняще пахло магнолией, тишина абсолютно не скрывала его тяжёлого дыхания, а вот за бёбу царило загадочное молчание. Юношеские руки плавно нарисовали круг и поднялись вверх, ложась ладошкой одна на другую, совершая короткое незаметное движение. Откуда–то вновь мягко зазвенели бубенцы. Чонгук завораживающе тонко и аккуратно начал прокручивать запястья, неспешно поворачиваясь за ширмой лицом к нему. Сочетание чёткого силуэта и неукоснительно скользящей за ним тени пробуждало в Чимине потаённое восхищение и странную щекотку в животе. Смущался юноша или довольно улыбался в пустоту, наслаждаясь этой властью над ним? Чонгук двигался интуитивно, как порхающие в летнем саду бабочки, что не могло не польстить оябуну — исключая всякую наигранность, он вкладывал в это душу и желание покорить его. Раскованный, но упоительно сдержанный, невинный, но сказочно соблазняющий. На губах появилась секундная улыбка — мужчина алчно хотел насладиться приятным подарком. Когда руки Чонгука соприкоснулись тыльными сторонами ладоней над головой и плавно разошлись в стороны, легко всплёскивая кистями в неспешном ритме, а бёдра задвигались в такт звону оживавших бубенцов, Чимин несдержанно вцепился пальцами в угол стола перед собой. Настрой танца неуловимо сменился на откровенно-обольщающий. Это было выше его сил. Собрание, ещё пять минут назад мучавшее, отошло на второй, если не на третий план, всё, чего хотелось — взглянуть на Чонгука хотя бы одним глазком. Юноша поднёс руку на уровень лица, не переставая покачивать бёдрами, наглядно показал, как оставил на пальцах трепетный поцелуй, и направил ладошку в его сторону. Лёгкое дуновение ознаменовало отправление трогательного жеста никому иному, как оябуну. Кончики длинных пальцев проходились по выглядывающим из широких рукавов одежды предплечьям, скользили по гладкой шее, искушая напряжённого зрителя. Но вдруг фигура вытянулась вверх, руки Чонгука сложились в чудном жесте, скрестившись в запястьях. И уже от первого мягкого взмаха Чимин удивлённо замер. Журавль. Он ожил по мановению ладоней юноши, будто из самой легенды о Тантёдзуру. «На влажных заболоченных лугах Японии, где не ступит нога человека, обитает птица невероятной красоты» В голове неосознанно пролегла параллель между Чонгуком и журавлём. Не было никого и ничего, способного сравниться с Чонгуком. Он выделялся искренностью и чистотой нравов, таинственной простотой, которую хотели и хотят постичь те ойран из публичного дома и люди из клана. Откуда же он взялся — особенный, притягательный, но чей секрет скрыт от глаз других? Порой, в поисках чего–то в манящей дали, надеясь отыскать там хоть какой–либо смысл, люди забывали глядеть под ноги. Пока они не научатся видеть красоту в обыкновенных вещах, им никогда не понять чар и сладости любви этого юноши. «Её белоснежные крылья широки и сильны, лишь на концах перо за пером они, будто вымазанные углём, меняют окрас в цвет жгучего антрацита, словно сам день гонит ночь, освещая болотные дебри» Чонгук мог и умел унять его бушующую ярость, отдавая взамен покой. Весь мир Чимина благодаря ему поделился на две части, как день и ночь. В первом главенствовали власть, смерть, риск, бесконечные убийства, плутоватые шлюхи и грязные торги. Там не было места для мягкосердечных, но и сильный духом человек никогда не мог полностью принять эту часть с распростёртыми объятиями. Даже тем, кто выглядел в представлении других страшным зверем, необходима толика тепла. Её давал Чимину Чонгук, который был и остаётся второй частью жизни оябуна. Его любовь подобна благоухающим цветам, плачущим кристальными слезами после тёплого дождя. В ней есть нежность, страсть и дерзость, есть готовность спасать, как бы низко он не опустился. «Однажды журавль Тантёдзуру оказался ранен и упал наземь, находясь на последнем издыхании. Крылья, вымазанные в крови, обратились в женские руки, а тело приобрело человеческие очертания. Птицу нашёл благородный юноша, что спас её от неминуемой гибели, и тогда они поженились» Легенда смутно напоминала их встречу в сгоревшей деревне близ Хэйан. Только маленькие ручки сиротки по локоть измазались не в крови, а в грязи и саже, когда он напоследок прижал обугленные черепа отца и матери к груди, прощаясь с ними навсегда. Чимин помнил, как положил ладонь, изначально не способную утешать кого–либо, на черноволосую макушку, после чего без вопросов усадил на лошадь. Чонгук не плакал, лишь сам того не сознавая, жался ночью к его груди, как к последнему оплоту, признав в нём покровителя, не доверяя больше никому, кроме него. И сейчас они едины телом и душой, пусть иногда поведение оябуна выглядело странным, он рад тому, что просыпался и слышал уютное сопение над ухом. «Девушка была прекрасной ткачихой и в образе журавля ткала удивительные ткани из своих перьев по ночам, пока никто не видел. Но любопытный муж подглядел за ней, и девушке пришлось обернуться журавлём и улететь» Только вспомнив эту часть легенды, Чимин внезапно напрягся. Он снова прокручивал в голове их разговор, так недавно случившийся. «Не надо» «В чём дело?» «Я… не хочу» Когда мужчина давал ему сиять, Чонгук действительно расцветал, не было ничего, сдерживающего его энергию и силы. Он взбалмошен, резок, отважно глядел в будущее — во всём этом и заключалась его красота. Юноша буквально горел, собственным алым воспламеняя в комнате сам воздух, он жил в свободе действий, в своём «я», выходящим далеко за поставленные границы. «… я… чувствую себя куклой в этих руках» «…Вы берёте нужное и уходите, оставляя ни с чем. Это… неправильно. Я так не хочу» «Но кто защитит меня от Вас?» Всё это будто кричало: «Разве плохо, что я могу быть собой?». Чимин часто забывал одну вещь, «они» — это он и Чонгук. Как тот самый муж, подглядевший за женой, он вторгался в вещи, которые не поддаются контролю, и от отчаянных попыток сделать это он разрушал их выстроенный на двоих мир. Пора привыкнуть глядеть правде в глаза. Золотого ростка не скрыть под настилом, если он возжелает выбраться к солнцу. «Сжальтесь надо мной» Эта фраза как последняя просьба, как ещё один данный шанс исправить ситуацию. Неужто Чонгук тем самым говорил ему, что будет готов улететь, подобно журавлю, если он не изменится? Чимин боялся потерять его и, просыпаясь утром в чужих объятиях, всё сильнее убеждался в этом. Бубенцы прозвучали в последний раз, в воздухе растворился их звон, а тень застыла в изящном поклоне. Оябун скованно постарался хлопнуть в ладоши, пока жадно пожирал взглядом плавный силуэт. Чонгук выпрямился и медленно двинулся в сторону. Чимин в нетерпении сглотнул — он вот–вот его увидит. — Вам понравилось, господин? — тягуче вопросил голос за бёбу. Он не успел ответить, потому что из–за ширмы высунулись, будто подглядывая. Чонгук всё ещё оставался скрытым наполовину, одним глазом с хитрым прищуром наблюдая за его реакцией, а мужчина не мог привести дыхание в норму. Облачённый в алое, расшитое золотой канителью женское кимоно юноша предстал перед ним настоящим воплощением соблазна и искушения, ворот одежд кокетливо открывал покатые плечи настолько, что можно было разглядеть ключичные косточки. Одна рука с длинными пальцами прошлась по краю бёбу, и Чимин заметил браслет с бубенцами на запястье, что и задавал ритм чужому танцу. Следом показалась выглянувшая из–за ткани кимоно, обнажённая по бедро ножка, внутренней стороной прижавшаяся к ширме. Чонгук хихикнул, когда увидел, как он скользил по ней взглядом, отмечая плавные изгибы, и демонстративно качнул тазом. — Ты даже представить не можешь, как, — прохрипел Чимин, нетерпеливо поддавшись вперёд и почти упираясь животом в стол. Тогда юноша полностью вышел, бесшумно подходя ближе, словно ползущий по траве утренний туман. Широкий чёрный оби, небрежно повязанный на талии нетрадиционным бантом, не позволял кимоно, скрывающему столь многое, распахнуться полностью, но только попробуй дёрнуть за него, и Чонгук предстанет перед ним абсолютно голым. Такая перспектива Чимина возбуждала не на шутку. Тело его мальчика прекрасно, он бы расцеловал каждый миллиметр его кожи, чтобы посмотреть, как трогательно тот заламывал брови от наслаждения, но одежда на нём, прикрывающая какую–то часть, ещё больше разжигала интерес. Брать его в одежде Чимин обожал. Чонгук, глядя сверху вниз, встал у другого конца стола и неожиданно поставил ногу на его поверхность, поведя нагими плечами. Мужчина подавился воздухом, едва он взобрался на него, остановившись так, что бёдра оказались на уровне лица Чимина. — Вы куда–то собирались идти? — поинтересовался хитрец, прекрасно зная, что сотворил. Оябун поднял руку и забрался пальцами под алую ткань, касаясь острого колена. — Твой голос такой сладкий, — в полном бреду бормотал Чимин, представляя, как вонзается зубами в нежную кожу бедра там, где вкусно пахло чистотой. — Всегда говори со мной в этой интонации, и тогда меня от тебя сама смерть не оттащит. Он потянулся, раскрыл полы кимоно, жадно припадая влажными поцелуями к коленям, обнял ноги, а Чонгук всё так же продолжал стоять, возвышаясь над ним с бесстрастным выражением на лице, будто его охватившее разум Чимина возбуждение ни капли не затронуло. Из груди почти вырвался рык. Какого чёрта это делало его нуждающимся в ответной реакции на прикосновения? Чонгук положил ладонь на затылок оябуна, мягко массируя пальцами. — Танец — не всё, что я приготовил. Если останетесь, Вы должны пообещать выполнять все мои условия. Если не готовы, можете хоть сейчас отправляться по делам. Поцелуи поднимались выше, двигались по внутренней стороне бедра. Чимин пропустил мимо ушей абсолютно всё, второй рукой так же забираясь под шёлковое кимоно. Ему нетерпелось обнять Чонгука всем телом, накрыть собой, как коконом, но тот отстранился, чуть приседая, чтобы стать с ним на одном уровне. Он оттолкнул лицо увлёкшегося главы, который всё ещё тянулся, собираясь поцеловать оголившееся запястье, чего так же не позволили. — Вы получите меня всего, просто пообещайте. Раньше он ответил бы, что и так сделает с ним всё, если того потребует его душа, наверное, потому что совсем недавно Чонгук позволял ему. Но это может стать роковой ошибкой, ведь юноша осознавал себя иначе, и Чимину впредь тоже нужно научиться воспринимать его по–другому. — Это обязательно? — смирить жадность будет весьма трудно, однако встречая милый кивок, он сдался: — Хорошо, обещаю. На лице напротив расплылась огромная улыбка, и только оябун потянулся к длинным ногам, кимоно перед его носом резво запахнули, оставляя ни с чем. Чонгук вдохнул, вспоминая слова Юи, опустился на край стола, оставаясь достаточно близко и одновременно далеко от мужчины с нетерпеливо ходящими жевалками на скулах. «Твой танец пробудит в нём жар и желание. Управляй ими, дай понять, что вознаграждение придёт тогда, когда этого захочешь ты сам. Не забывай, лишь ты один способен утолить его жажду. Господин будет помнить об этом, пока об этом помнишь ты». Он намеренно опустил ноги между бёдер Чимина, ёрзнувшего на дзабутоне от этого жеста. Оябун смотрел исподлобья, вот–вот готовый накинуться на него, а юноша непринуждённо опёрся ладонями о стол, закидывая одну ногу на другую и легко покачивая ей. Еле заметная, лукавая улыбка просилась на губы, когда он понял, как напряжён Чимин из-за его стопы, находящейся всего в сантиметре от паха. Он забавно старался не опускать взгляд, неестественно ровно держа спину. — Расслабьтесь, господин, — насмешливо протянул Чонгук. «Не разделяй его поведения. Только в сравнении господин почувствует, как на самом деле хочет тебя». Чужая рука норовила коснуться лодыжки, но Чонгук не задумывал этого и сразу же возвысился над Чимином, заставив его остановиться. Вожделенный взгляд лихорадочно скользил по обнажённым плечам и ключицам. — Первое правило: Вам запрещено трогать меня. Оябун чертыхнулся, возвращая руки на место. — Что за правило такое? — Вы обещали, — напомнил Чонгук, приблизившись к красивому лицу непозволительно близко. «Только ты разрешаешь ему касаться себя». Чимин замолк, нехотя принимая это условие, оглядел его губы, собираясь поддаться ближе. Опережая, Чонгук поддался вперёд, к уху мужчины, поцеловал мочку, опаляя раковину горячим дыханием, спустился ниже, покрывая напряжённую шею влажными поцелуями и одновременно снимая пахнущий пылью и мускусом турумаги. Он постепенно раздевал Чимина, который с интересом следил за ним, пытаясь угадать, каким будет следующее действие. В ямочке ключицы он скрыл довольную улыбку, едва раздался утробный стон, а кулаки совсем рядом с его ногой сжались. Юноша снова выпрямился, заглядывая в чёрные глаза, провёл пальцем по голой груди, вниз, по обнажённому, с выступающими кубиками пресса торсу, дрожащему от резкого возбуждённого дыхания. И только оябун пытался вовлечь в поцелуй, он тут же мастерски водил его за нос. «Мужчины — прирождённые охотники, их цель — выждать и загнать жертву, более не способную убежать. Но помни, что отныне ловец — это ты». Он увидел, как ладони Чимина, живя отдельной жизнью, потянулись к его талии, и шустро достал вещицу, припрятанную Юи за пояс. Оябун нахмурил брови, почти в обиде сжимая губы, едва он ударил тому по рукам сложенным веером. Чонгук поучительно покачал головой, цокая. — Без рук. После поднял кончиком веера лицо возлюбленного за подбородок, с секунду рассматривая. Он не желал торопиться, собираясь упиваться каждой минуткой влияния, и сам приник к пухлым губам. Чимин не терял попусту шанс, жадно целуя в ответ. Он вцепился в ножки стола, не в силах побороть тягу к прикосновениям, зарычал, наваливаясь грудью, и Чонгук позволял ему вести мокрый, полный похоти поцелуй. Чувствуя, как возбуждение под кимоно росло, пачкая влажными дорожками смазки шёлковую ткань, юноша был готов поддаться полностью, запамятовав об игре, но одумался, с откровенным чмоком разрывая поцелуй, и, чтобы не искусить Чимина вновь, ловко раскрыл веер, прикрывая им лицо. Он довольно улыбнулся, потому что кто–то явно имел проблемы с самоконтролем. Чимин буквально охмелел, слизывал их слюну с губ, крепко сжимая ножки стола, но отныне не пытался к нему прикоснуться, заставив Чонгука погордиться собой. «Позволь насладиться одним поцелуем, но не более. Контролируй ситуацию, когда даже господину станет не по силам сделать этого. Действуй аккуратно, не спеши, выжидай момента». Чонгук настойчиво толкал оябуна, призывая сесть обратно на подушку, ведь тот под влиянием поцелуя вскочил на колени, дабы прижаться тёплой грудью к обнажённым ключицам — хоть как–то коснуться любимого тела. — Ты пахнешь так вкусно, что я готов трахнуть тебя прямо на столе. Внизу живота приятно потянуло, но он не подал вида, когда Чимин наоборот становился более напряжённым. Цепкий взгляд блуждал по его лицу, по волосам, небрежно уложенным на левую сторону. Чонгук знал, как они нравились оябуну, поэтому тряхнул кудряшками, за чем тот восхищённо проследил, наверняка нуждаясь в том, чтобы запустить в них пальцы. Юноша ведал обо всём, что так любил Чимин. Он давно не носил женского кимоно после переезда, а сейчас сидел в нём на голое тело, спустив алый, лоснящийся в свете свечей ворот, маняще обнажив часть груди и лопаток. Он показал ему силу собственного очарования, преподнеся танец. Чонгук помнил слова оябуна, произнесённые в их последнюю ночь в доме ойран, что никому Чимин не делал хорошо, как ему, потому что последнее правило гласило: «Всё, что ты делаешь, должно доставлять удовольствие вам обоим. Стань для своего мужчины любовником, для которого любая ваша близость будет дорогим подарком» Чонгук наслаждался собой, властью и способностью свести кого–то с ума. Ещё ни разу в жизни он не ощущал такого трепета на кончиках пальцев. Когда он предложил Юи танец, она поначалу удивилась, но с радостью помогла освоить некоторые движения, уверяя: «В нужный момент сердце подскажет, что тебе делать». Он упивался величием, слыша тяжёлое дыхание по ту сторону бёбу, улыбка не сходила с лица, а потом Чонгук зашёл немного дальше, подчиняясь звукам бубенцов. Юноша так забылся в танце, едва вспомнил, что танцевал для Чимина. Сердце упоено билось в груди — ему бесконечно нравилось происходящее. И так же следуя его зову, он хитро улыбнулся в предвкушении, решив всё за доли секунды. Чонгук сел на столе удобнее, прикрывая лицо веером, будто чуть смущаясь, вытянул ногу вперёд. Пальчики еле уловимо заскользили по бедру оябуна, вздрогнувшего от прикосновения. — Только не говори мне, что собираешься… — он поперхнулся, стиснул челюсти, когда обнажённая стопа легла на член по всей длине и настойчиво надавила. Плоть заинтересованно дёрнулась под тканью штанов. Чонгук принялся водить стопой вверх–вниз, довольно улыбаясь, и та начала твердеть. Он ласкал мужчину через одежду, наблюдая за выражением лица напротив. Пухлый рот искривлён в безмолвном стоне — оябун не был громким, и старался не издавать лишних звуков. Но это не являлось шансом доказать, каким он мог быть слабым, нет, лишь возможность продемонстрировать, что в стонах нет ничего зазорного. Чимин сдавленно прохрипел, едва возбуждение достигло пика, стопа снова надавила, перенося вес с пятки на носок. Юноша зажал головку чужого члена между первым и вторым пальцем, аккуратно потёр, слыша сдавленный вздох. Тазом мужчина почти толкнулся навстречу его стопе. — Второе правило: Вам запрещено двигаться, чтобы доставить себе удовольствие. Глава усмехнулся, запрокидывая голову и открывая вид на взмокшую шею, затуманенным взглядом из–под ресниц посмотрел на личного мучителя. — Меньшего я и не ожидал, — сквозь зубы прошипел он, чувствуя давление в паху. Чонгук не открывался ему, продолжая держать веер у лица, блестящими глазами поглядывая поверх него. — Просто я подумал, что Вы предпочтёте кончить в меня после нашей маленькой прелюдии, — наигранно надуто проговорил он. — Но раз Вам хочется быстрее… Стопа задвигалась интенсивнее, с оттяжкой надавливая на пик бугорка, где скрывалась чувствительная головка. Руки оябуна нервно и с усилием тряхнули столик за ножки. Чимин поймал его пятку, не обращая внимания на каплю пота у виска. — Н–не стоит! — нервно засмеялся он, готовый секунду назад позорно кончить в штаны. — Полагаю, нам не стоит торопиться. Чонгук, гаденько ухмыляясь, что не видно за веером, но можно было заметить по взгляду, ослабил давление. Только от представления, как горячее семя наполняет низ живота, член дёрнулся под кимоно. Как только Чимин отпустил его пятку, он вернул её на прежнее место и отныне ласкал мужчину аккуратнее. — Твёрдый, — эта фраза заставила Чимина вымучено возвести глаза к потолку, но он был не в силах промолчать, ощущая кожей сухой стопы проступившую на ткани влагу. — И мокрый. Не могу дождаться, когда он окажется во мне. — Что с тобой сегодня? Я тебя совсем не узнаю… — Но Вам это нравится, — смело парировал Чонгук. Отрицать это заявление было глупо. Чимин прижал подбородок к груди, потому что пальцы нежно надавили на головку, дразня её. Эта игра совершенно для него нова, он чувствовал себя и свой оргазм во власти кого–то другого, желал или нет, оябун мог кончить в любой момент, если так продолжится. Уязвимость, жажда и зависимость заводили всё дальше в омут, в который, он думал, в жизни не попадёт. Не касаться Чонгука — пытка. Сидеть в полуметре от него, знать, насколько тот мягок и податлив, как отзывчив, но не сметь трогать — лишь глядеть — нечестная игра. Запах магнолии от розовых губ, которым с ним поделились через поцелуй, забивался в нос, юноша словно весь пропитан им насквозь. Кроваво-красное одеяние сотворило из него искусителя, надевая богато расписанное кимоно из шёлка этой расцветки, он превращался в лиса, от чьего лика исходила манящая опасность. И вроде знаешь, что он коварен, но как заколдованный протягиваешь руку, потому что лисьи чары сильнее тебя. Ему нужен Чонгук, никогда прежде он так не нуждался в его голосе, запахе и ощущению голой кожи под ладонями. Казалось, этого достаточно для утоления жажды, только что-то ноющее в груди твердило обратное. Не один взгляд, поцелуй, близость. — Вы можете попросить меня о чём угодно, — сжалился Чонгук, видя состояние мужчины, близкое к болезненному возбуждению. Чимин уже не смотрел на него прямо, лишь сжимал челюсти изо всех сил. — Поцелуй или прикосновение. Но его брови поползли вверх, когда Чимин отрицательно качнул головой, на секунду он даже испугался, что переусердствовал. Стопа от изумления замерла, давая сделать облегчённый вдох. Оябун поднял взгляд, не туманный, не вожделенный, а такой… Другой. Удивительно осознанный и сияющий, отчего слова застряли в горле. Там, в глазах, находилось что–то очень тёплое. — Мне просто… просто нужен ты. Рядом. Всегда был и будешь нужен. Больше ничего. Сердце Чонгука рвалось из груди, ведь они оба понимали, какой смысл стоял за этой фразой. «Я не хочу брать у тебя что–то, когда мне это удобно, мне нужно видеть тебя стоящим со мной рядом». Смелость сказать то, о чём оябун обычно предпочитал молчать, тронула его до глубины души, заставляя отложить веер и обнять ладонями любимое лицо. — И я буду, — уверял он с горящими от волнения щеками. — Моё сердце принадлежит Вам. Навсегда. И поцеловал первым, нарушая запреты, в конце концов, он ставил их сам. Чимин отзывчиво прильнул, бережно прижимая за поясницу. Чонгук был уверен — их союз создан на небесах, пусть оябун и не верил в это. То, что таило от взоров окружающих сердце мужчины, дало ему силы идти дальше. Они абсолютно разные, не разделяли одной веры, не схожи в жизненных устоях, а их любовь день ото дня лишь крепла. Родившись маленьким ростком, она нашла место под солнцем и цвела. Поцелуй становился жарче, наполнялся жадностью и желанием, чего никто из них сдерживать не хотел. Чонгук оторвался от мужчины, дыша выдохами напротив в стремлении прочувствовать послевкусие — ему так нравилось быть с ним одним целым. Чимин вёл влажную дорожку по шее вниз, с тихими чмоками оставляя следы от губ на ключицах и плечах, его ладони касались покрывшихся мурашками нагих лопаток. Чонгук, не скрывая улыбки, мягко запутался пальцами в чёрных волосах и потянул назад, отстраняя лицо оябуна, дабы заглянуть тому в глаза. Чимин всё понял, когда юноша поднялся со стола, и приспустил штаны до колен, разводя ноги шире. Чонгук потянул за край оби, развязав на талии бант, одежда распахнулась, открывая вид на стройное тело, достойное, по меньшей мере, сотни поцелуев. Он сел сверху, пока горячие ладони гладили его бёдра, сжимали тонкую талию, помогая опуститься, немного приподнял полы кимоно, в то время как Чимин пристроился к заранее подготовленной дырочке. Ногти впились в плечи мужчины, чей стон, всё–таки не сумевший удержаться в груди, разнёсся эхом по комнате, растворяясь в ночной тиши. Чонгук проскулил в губы напротив, насаживаясь сильнее, медленно до самого упора. Вспотевшие ягодицы с влажным звуком столкнулись с чужим пахом. Они замерли, чтобы привыкнуть, целуясь до головокружения. И лишь весь воздух в лёгких закончился, Чонгук начал покачиваться на члене вверх–вниз под собственные стоны. А где–то там, на собрании, бедные люди оябуна тоскливо сидели в кружочке, ведь собрать — собрали, но команды расходиться им так и не дали. — Может, занят? — всматриваясь в очертания крыши дома на окраине района, сказал Иошинори. — Больше вариантов нет, — Асахи подкидывал в воздух карманный ножичек. Около десяти солдат собралось в помещении, кто-то откровенно позёвывал, им не терпелось пойти домой, отдохнуть перед важным заданием, кто-то живым изваянием, конкретно — Ю, преданно дожидался господина, не смея говорить о верховном за его спиной. В дверь раздался робкий стук, а потом та открылась, являя миниатюрную девушку в бледно–голубом кимоно на пороге. — Доброй ночи достопочтенным господам, — ярко улыбнулась она, слыша отовсюду возгласы о том же. — Юи? — удивился Иошинори, подходя ближе. — Почему ты бродишь среди ночи одна? — Вы так долго сидите здесь, наверняка голодные, — она подтянула к груди что–то завёрнутое в ткань. — Принесла вам немного еды. Господин вряд ли придёт, так хоть поешьте. Мужчины одобрительно зашумели, признаваясь, что уже знатно проголодались. Через несколько минут все расселись вокруг стола в ожидании перекуса, который Юи передавала по очереди: от старшего к младшему. — Иошинори, у тебя такая хорошая невеста! Ах, когда же и я уже женюсь? — сетовал Асахи под хохот остальных. «Да уже сто раз мог бы», — говорил их смех. — Ждёт уж не дождётся одна, — с явным намёком воскликнул кто–то. — А ты всё кота за яй… Ю осадил говорящего одним взглядом. — При сёстрах таких тем не обсуждаем, — с явным намёком на Юи, которая с благодарностью посмотрела на подручного. За спорами и смехом прошёл поздний ужин. Мужчины не стеснялись спрашивать у девушки интересующие их вещи, всё же Юи не избранник верховного, в чью сторону дышать страшно. Когда все набили животы, благодаря за угощение, бывший самурай повернулся к невесте. — А откуда ты знала, что господин не придёт? — Женская интуиция, — расплывчато ответила она. На том и закончили, потому что началось время весёлых рассказов о походах и схватках, наперебой галдели мужские голоса. Незаметно в уголке девушка в бледно–голубом кимоно до последнего сдерживала хитрую улыбку.
