Бумажный фонарик и медный колокол

Увы, в руке моей, Слабея неприметно, Погас мой светлячок. Кино-Цураюки

      Это место было создано для чего–то прекрасного. Для уединения, когда можно отречься от зрения и через созерцание собственной души узреть куда больше, чем могут увидеть твои глаза. Здесь можно обрести покой, отойдя от насущных дел, улавливая шорох вишнёвых ветвей и плеск кипятка в глиняную чашку, где на дне танцевали тёмные чаинки. Это место рождено в тишине и отрешённости для самых восхитительных вещей, какие Чимин только знал, но он никогда не думал, что именно звонкий смех, нарушающий спокойную атмосферу, подойдёт этому месту больше всего. Сидя в тясицу и пытаясь настроиться на предстоящую церемонию, Чимин приоткрывал один глаз, не в силах устоять от подглядывания.       Чонгук возбуждённо носился по саду, макушка его то тут, то там выглядывала из–за зелёной листвы. День выдался славный, становилось теплее, поэтому Чимин решил выйти в сад и заодно насладиться чаем под щебет птиц и стрёкот цикад. Первое по списку выполнили, но вот до чая им, кажется, ещё очень далеко. Юноша, одетый в белоснежное кимоно, мелькал снаружи, всё никак не заходя в домик, любуясь поросшими мхом камнями под невысокими соснами и вдыхая запахи распустившихся цветов.       — Ах, как красиво! — периодически восклицал он, трогательно переплетая пальцы, а потом перебирался с лиловой глицинии на нежно–розовую азалию, как дивная бабочка. — Здесь так красиво!       Чимин столько раз хотел прервать, потому что послеобеденное время для проведения церемонии уже началось, котелок стоял на очаге, но не мог, пока Чонгук с завидным любопытством кружился вокруг торо или вглядывался в пруд. До чего же он чудесен в зацветшем саду, так подходил этому месту, будто только для одного юноши Чимин возводил его долгие года. Ветер ворошил копну каштановых кудряшек, придающих лицу привлекательной округлости, а огромные глаза с игривым блеском изредка посматривали в его сторону. Чонгук знал, что оябун от него взгляд не мог отвести, но продолжал делать вид, что не замечал, и начинал двигаться изящнее, довольствуясь силой природного очарования. Как хотелось прижать его к груди, зарыться носом в макушку и укачать, позволив поспать на руках. Через этот трепет передать, как желал Чимин уберечь, и как алчно жаждал держать в объятиях, никогда не отпуская. Но Чонгук продолжал играть в кошки–мышки.       Оябун решил отойти от традиций в угоду возлюбленному. Он не знал, почему стал так добродушен в последние дни, разрешая брать за руку и вести. Мужчина отпускал слуг домой, едва те переступали порог, чтобы они как можно больше оставались наедине. Ему нравилась утихомирившаяся на какой–то период жизнь, и он стремился извлечь из неё много пользы, потому как неизвестно, когда придётся оставлять Чонгука одного.       Чимин начал замечать различные мелочи, на чьё присутствие ранее не обращал внимания: какое мягкое и приятное одеяло именно по утрам, умиротворяющий и задающий настрой издали доносящийся стук бамбукового содзу, крепкие ревнивые объятия юношеских рук. Всё это он постиг лишь несколько дней назад. Чонгук улёгся ему на грудь во сне, и оябуну стало жалко его будить, чтобы встать. Он прикрыл глаза и наконец–то позволил себе полежать на футоне, наслаждаясь утром. Чонгук преображал его жизнь нахождением в доме. Даже если молча обедал по ту сторону стола перед ним или тихо спал, пока он работал над свитками — его влияние ощущалось во всём. Какой она была до него? Что особенного приносил новый день?       Той ночью глаз он так и не сомкнул. Уставший Чонгук спал под боком беспробудным сном, завернувшись в тёплое одеяло, а Чимин, не отрываясь, разглядывал его. Он вновь сознался в чувствах, зная, что вряд ли дождётся того же, но не оставляя попыток в помощи раскрыться скупому на проявления любви оябуну. Помяв бока добрые полночи, Чимин поднялся, уходя за стол, дабы прояснить мысли чтением каких–нибудь записей. Но всё так же возвращался к тому, с чего начинал — к пониманию, что жизнь его уже не станет прежней, что его меняли и он менялся. К удивлению, он воспринял это легче, чем тогда, когда юноша впервые заговорил с ним об уважении. Невидяще смотря куда–то между строк, он почувствовал, как вокруг торса обернулись горячие руки. Полностью обнажённый Чонгук жался к нему всем телом, потираясь щекой о лопатку. Сердце резво скакануло в груди мужчины.       — Без тебя спать очень холодно, — сонно прошептал юноша.       Обескураженный от обращения, Чимин не нашёл ответа. С тех пор, как он возглавил семью, к нему не смели обращаться без должного почтения. Не станет ли это первым шагом в проявлении уважения и к Чонгуку? Что как ни общение на равных подойдёт лучше всего? И пока находился в собственных мыслях, юноша ловко подлез под руку, прижимаясь боком к его груди, чтобы согреться и подсмотреть, чем мужчина занят среди ночи. Чимин обнял покрытое мурашками плечо, сделав вид, что не заметил, как Чонгук обрадовался этому.       — Хммм… Ки–но Цу… Цураю…ки. Цураюки. Ки–но Цураюки. Кто это? — сонно, еле держа веки открытыми, вопросил он.       — Выдающийся поэт из Тоса. Его «Личное собрание» досталось мне в подарок от одного очень хорошего человека, — всё ещё задумчиво пробормотал Чимин, на самом деле ощущая лишь заманчивое тепло от голого тела. Рука медленно гладила чужую кожу, наслаждаясь её нежностью.       — О–о–очень интересно, — Чонгук ничего не понял, но кивнул, после чего обернулся, задев его подбородок кудряшками. — Пойдём спать?       Чимин помедлил, и юноша поднялся на колени, чтобы втянуть в поцелуй. Руки оябуна прошлись по подтянутым ягодицам, по ямочкам на пояснице, позвонкам и потянулись следом, едва Чонгук встал. Не отпуская и не отрываясь от пухлых губ, он обнял грубые ладони, что сжимали тонкую талию.       — Идём.       Наутро, за завтраком юноша робко спросил у нахмуренного мужчины: «Вам не понравилось?», имея в виду то, как самонадеянно он убрал из речи уважительное обращение, но получил ласковый поцелуй вместо ответа. С тех пор между ними нет пресловутого распределения на роли. Перед кем–то они так же их играли, но наедине знали, кем являлись друг для друга.       Поэтому, наблюдая за Чонгуком в саду, не скрывающим счастливой улыбки вот уже несколько дней, он потупил довольный взгляд. Он мог с уверенностью сказать, что возлюбленный не жалел о выборе уйти с ним. Высокий, заливистый смех снова взволновал повисшую тишину, парочка мирных птиц сорвалась с ветки, перебралась на другую сосну.       — Погляди на них! — воскликнул Чонгук, подходя к дереву и наблюдая, наклонив голову на бок. — Мне кажется, они похожи на нас.       Чимин поглядел на маленьких жаворонков, которые часто радовали трелью. Обычно их можно встретить только в лесу, но они уже привыкли жить тут, поэтому по утрам слуги сыпали им зерна в кормушки. Одна из птичек была поменьше, с невзрачной, но привлекательной окраской и ярким белым брюшком, её аккуратный хохолок утончённо смотрелся на головке — лишь самка обладала такого рода изяществом. Другая, точно такая же, но с пёстрыми коричневыми пёрышками на широкой для крошечной птички груди, была на немного больше, что выдавало в ней самца. Он вызывающе взъерошивал перья, коротко чирикая, вовсю хохлясь перед самочкой, величаво надувался, стараясь привлечь внимание. Чонгук подавился смешком, когда увидел это, и указал на него пальцем.       — Вот этот похож на тебя. Такой важный.       Оябун хмыкнул. А на сосне развернулась новая драма: самка, решив приструнить хвастливого суженного, клюнула его в голову, и тот, как по команде, угомонился. Юноша силился скрыть улыбку, озорно поглядывая на Чимина, который, казалось, принял всё на свой счёт, деланно увлечённо поправляя турумаги на груди.       — Я назову его Чим, — решил юноша. — А что рядышком — Чон, — он мечтательно вздохнул. — Надеюсь, они всегда будут вместе!       Мужчина поднял на него взгляд, любуясь милой улыбкой возлюбленного.       — Хотел бы я увидеть их птенцов.       Сам того не осознавая, оябун нахмурился, но юноша того не увидел, обратив всё внимание на сосновую ветку. Слова Чонгука казались ему странными. Жаворонки, несомненно, прекрасны, но для чего он назвал пару из самца и самки сокращениями от их собственных имён? Возможно, ему они действительно напомнили их, только что скрывалось за безобидной забавой? Это слово, птенцы, к чему оно? Зачем, подразумевая их настоящих под парочкой жаворонков, он говорил, что хотел увидеть их птенцов? Он вспомнил недавнюю прогулку. Неужели таким образом Чонгук ненавязчиво пытался завести разговор о детях? До этого момента он ни разу не заикался о подобном. Не им думать о таком. Ему следовало понимать, что, соглашаясь быть с ним, он заранее отказался от мыслей о детях. На самом ли деле его лицо сейчас исказилось в грусти, или Чимину на фоне подозрений начинало мерещиться то, чего нет?       Чтобы отвлечься от навязчивых дум и хоть как–то восстановить внутреннее равновесие оябун поднял потяжелевшую руку.       — Иди сюда, — позвал он, — пора начинать.       Чонгук напоследок помахал жаворонкам и подошёл к тясицу, остановившись у входа и внимательно слушая оябуна, который сразу приступил к делу. Содзу в глубине сада будто задавал темп тому, что он произносил.       — Японцы любят принимать гостей в тясицу, проводя для них чайные церемонии. От самого начала до конца она проходит множество этапов, их важно и нужно соблюдать, а для этого необходимо знать главные обычаи сего действа. Мой статус хозяина дома обязывает меня проводить чайные церемонии для уважаемых гостей или братьев, и ты как мой избранник должен соответствовать. Неосведомлённость в правилах глубоко ранит почитающих традиции японцев, нужно быть очень аккуратным.       Чонгук благоговейно внимал и, как самый настоящий ученик, шустро закивал головой, едва он договорил. Огромные, блестящие детской заинтересованностью глаза были обращены взглядом только к его лицу, показывая полную готовность и сосредоточенность.       — Хорошо, — улыбнулся Чимин, не устояв. — Всё начинается вон оттуда, — юноша поглядел назад, где располагался вход, куда указал оябун. — Прежде всего, необходимо понимать, весь ход церемонии представляет собой способ обрести внутреннюю гармонию и покой. Всё здесь является её частью, от небрежно лежащего камня до убранства стен, что нас окружают. Гости проходят по дорожке, обязательно омывают руки в этом цукубаи, и только тогда располагаются в тясицу.       Юноша покосился на расположенный рядом каменный колодец с небольшим ковшиком. Ради интереса наклонился, полил руки прохладной водой и, не задерживаясь, ступил на порожек, снимая обувь. Чимин терпеливо дождался, пока он неуклюже согнётся, заползая в домик через невысокий проход, и плюхнется перед ним, чтобы лучше видеть.       — Первым делом гости обращают внимание на токонома. Она — самая важная часть этого помещения. Заранее я расставляю там вещи, относящиеся к теме предстоящей церемонии, — позади Чонгука в стене находилось углубление — ниша, где сейчас висел свиток с изображением какого–то мужчины, ваза с цветами сухостоя, как у них в комнате, и чаша, напоминающая курильницу. — Запомни, самый важный гость сидит напротив меня, как ты сейчас, спиной к токонома.       — Где же положено сидеть мне?       — Рядом со мной, — на что Чонгук кивнул с улыбкой — для него главное место не напротив хозяина дома, а поблизости с ним.       Объяснив значимость освещения, обустройства и этапов их поведения как хозяев церемонии, которые строго регламентировались этикетом, они наконец–то приступили к самому завариванию чая. В полной тишине, под звон глиняных приборов Чимин чёткими движениями засыпал чай, подливал горячей воды, помешивал, приготавливая густой зелёный напиток, потом снова добавлял кипяток, кратко поясняя, что делал. Чонгук внимательно наблюдал за отточенными движениями умелых рук, любовался сосредоточенным и отстранённым лицом возлюбленного, прикусывая губы. В конце концов, оябун подал чашку, указывая на шёлковую ткань у его левой руки.       — Принимаешь правой, ставишь на левую.       Чонгук, к своему разочарованию, напутал в действиях, схватив напиток правой рукой, но забыв положить платок на левую ладонь перед тем, как поставить на неё чай. Пытаясь аккуратно схватить струящуюся ткань, постоянно соскальзывающую, юноша надулся, отставляя чашку, чтобы снова сложить безобразный платок.       — Это же так легко! — бурчал под нос упёртый ученик. — Почему я терплю неудачу в таких мелочах?       — У нас всего лишь урок, — напомнил оябун. — Ты слишком строг к себе.       — А ты слишком ко мне снисходителен. — Чонгук совсем не ожидал, что из мужчины может выйти настолько терпеливый учитель, из разряда тех, кто на десятом промахе ученика с новыми силами берётся за его обучение. Чего скрывать, эта расположенность доставляла ему много удовольствия. — Всё заново! Подай чашку снова.       Они постепенно продвигались по всем стадиям церемонии. Юноше всё не терпелось поговорить, Чимин, устав объяснять, что разговоры на данном этапе запрещены, особенно «А вот эта зелёная жижка была немного горьковата…» или «Ну и зачем снова передавать пустую чашку по кругу?», он сокрушённо замолчал и даже обрадовался, едва наступило время, разрешающее беседы.       — Опять чай? — удивился Чонгук, наблюдая за тем, как он делал тот уже в двух отдельных чашках.       — Маття предназначался для единения собравшихся, теперь наступило время распития лёгкого чая и беседы.       — О!       Но воодушевление прервала выставленная вперёд ладонь.       — Говорим только о вечере, чае, приборах и свитке в токонома. Ты должен отбросить суетное, — растерявшийся Чонгук приуныл, надувая губы, — он устал молчать так долго. Но оябун, от и до зная возлюбленного, в частности, как смирить чужую обиду, пододвинул к нему тарелочку с рисовыми пирожками. — Так же перед чаем съедаются сласти.       Воодушевлению Чонгука не было предела. Закуски вначале не смогли его насытить, поэтому он всё это время хотел кушать. Чимин даже поспешил с церемонией, которая и так изматывающая для новичка — не мог жить со знанием, что юноша голоден.       — Это моя самая любимая часть церемонии! — с загоревшимся взглядом захлопал Чонгук в ладоши, забывая об обидах, пока мужчина, подперев щёку кулаком, наблюдал за ним. — Ммм, как вкусно. Кажется, я подхожу только для этого, — с набитым ртом рассуждал он. — Что, если у меня ничего не получится? Вряд ли мне удастся поддержать беседу о чае.       — Я буду рядом, — Чимин перехватил тёплую ладошку, поднёс к губам и оставил поцелуй на запястье, перебирая в ласке длинные пальцы. Ему до невозможности нравилось играть с ними. — Просто делай то, что делаю я, и всё будет в порядке. Полагайся на меня, моё сокровище.       Чонгук засмущался, шустро прожевал рисовые пирожные, напомнив забавно набитыми щеками кролика, что хрустел морковкой, и солнечно улыбнулся, поддаваясь вперёд.       — Я хочу всегда полагаться на тебя, и ты, пожалуйста, тоже полагайся на меня.       Оябун не скрыл улыбки, лишь кивнул в подтверждение и предложил отведать чай. В этот раз юноше всё понравилось, и он довольно светился. От напитка или от того, что тыльную сторону руки до сих пор поглаживали кончиками пальцев — неизвестно, но, скорее всего, из–за второго.       Когда Чимин после чая сказал: «Церемония считается законченной», — Чонгук облегчённо выдохнул. Он не знал, как справлялись остальные с первой в их жизни чайной церемонией, но он, вроде бы, неплохо, о чём осведомили небольшие аплодисменты. Изначально соглашаясь на обучение лишь из желания побыть с любимым вместе, он не ожидал, что ему даже понравится.       Собрав все приборы, Чимин попросил дать ему ещё пару минут, чтобы насладиться послевкусием чая и освежить в памяти моменты. В отличие от Чонгука, он давно научился правилам и полюбил чайную церемонию, во время которой обретал покой и единение тела с отдохнувшей душой. Ощущая сладковатые нотки чая с небольшой травяной горчинкой, слушая окружающий мир, наполненный пением птиц, симфонией ветра в кронах деревьев, собственным дыханием, он проводил в одиночестве часы, а слуги, зная об этом, редко тревожили. Поэтому он убедился, что Чонгук, показавший пантомиму замочка на губах и выброшенного ключика, будет молчать, прикрыл глаза. Погрузившись в медитацию, оябун начал познавать прелести расслабления ровно до тех пор, пока в комнате что–то не зашуршало. Раздражённо мотнув головой, он продолжил делать медленные вдохи–выдохи, как вдруг до его чувствительного слуха донеслось роковое «ба-а-а-ам!», резанув уши. Напрягшись всем телом и открыв глаза, Чимин в ужасе замер, обнаружив Чонгука внутри токонома.       — Ой, — испуганно пикнул тот, ставя завалившуюся курильницу на место.       — Запрещено.       — Чего?       — Туда запрещено заходить, — задушено прошептал оябун, до фанатизма чтящий правила чайной церемонии и всё, что с ней связано. С виду казалось, будто у него и вовсе сердце прихватило.       Чонгук нервно хихикнул, поправляя висящий набекрень свиток, и вышел, виновато потупив взгляд. Его действительно нельзя даже на минуту оставить одного. Будь это кто–то другой, наказания было бы не избежать, но любовь в сердце к юноше прощала тому всё. Он поманил его рукой и, усадив рядом, прижал к груди.       — Не нужно бояться меня.       — Иногда мне страшно сделать что–то не так. Вдруг ты разозлишься?       — Не говори глупостей, — он поднял его лицо за подбородок, заставив поглядеть на себя. — Ты мне нравишься таким, какой ты есть. Если так поглядеть, это даже забавно. Для меня всё, что ты делаешь, привлекательно, пусть с тобой тяжело расслабиться полностью, — после этих слов Чонгук скуксился. — В хорошем смысле.       Юноша помолчал, скребя ногтем по деревянному столику, поднял на него невинный взгляд.       — Ты, правда, не злишься?       — Нет, конечно. Глупо с моей стороны неистовствовать из–за кого–то, кто не знает правил. Тебе я научился делать послабления.       — Звучит ужасно! — возмутился Чонгук открытому намёку, что Чимин постоянно ему уступал, будто он какой–то ребёнок, какому если что–то не разрешишь — он заплачет.       — Это тоже в хорошем смысле, — пояснил оябун, контролируя зарождающийся в груди хохот, но Чонгук уже начал выкарабкиваться из объятий, смешно морща нос.       Тогда Чимин наклонился и втянул его в поцелуй. Чонгук пытался вырваться, выгибаясь, как пойманный червячок, а оябун не думал отступать, прижимаясь ближе и крепко обнимая за поясницу. Полминуты показательной борьбы и вот он застонал ему в рот, пробираясь пальцами за шиворот, но спина, долго находящаяся в неудобном положении не выдержала напряжения. Вскрикнув, юноша завалился на татами, удивлённо хлопая глазами, и захихикал, посчитав неуклюжесть падения уморительной. Только вот оябун не стал смеяться с ним вместе, жадно оглядывая красное запыхавшееся лицо, а Чонгук, оценив положение, замер, дожидаясь его действий.       Чимин навис над ним, преувеличенно медленно опуская взгляд с глаз на покрасневшие губы, и потянулся, легко посасывая нижнюю. Почувствовав жар в паху, юноша отреагировал сразу, поддаваясь чужому зову. Дикое вожделение толкало их на край неудержимости.       — Ты пахнешь чаем, — прошептал Чонгук, чувствуя бодрящую горчинку на языке.       Они отстранялись, заглядывая друг другу в глаза, и вновь упивались поцелуем, который становился таким ненасытным, что в груди едва хватало дыхания. Мужчина первый нашёл силы оторваться и опустился на него, прижимаясь пахом. Сердце Чонгука заскакало в грудной клетке, как напуганный заяц, едва рука оябуна взялась за пояс на его кимоно и бесшумно вытянула один конец. Прострелившее пах желание заставило затрястись коленки, тут же сведённые им без его воли, но Чимин не позволил сжиматься, вытянул оби из–под спины, и с ухмылкой раскрыл кимоно. Взволнованный близостью, Чонгук заёрзал от ветерка, коснувшегося голой груди и живота, его соски мило затвердели от контраста температур. Даже самый цветущий сад не сравнится с этой прелестью. Одна рука мужчины поползла по бедру, ласково обвела мягкую ягодицу.       — Ты очень красив, — произнёс он, опускаясь ниже и обдавая горячим дыханием кожу, покрывшуюся после его слов мурашками. — Хочу всегда видеть тебя таким.       — Красивым?       — Голым.       Грудь Чонгука от смущения покрылась багровыми пятнами. Ему это показалось слишком очаровательным, и он не выдержал — припал к розовым бусинам, надавливая на них и потирая кончиком языка. По тясицу разнёсся звонкий стон, молодое тело выгнулось в спине, отрываясь от пола. Чимин раздвинул его ноги как можно шире, устраиваясь меж. Чонгук для удобства упёрся пяткой в край стола позади него.       — Мы… прямо здесь? — пытался он говорить, задыхаясь.       — Церемония удалась, не правда ли?       Они были настолько увлечены друг другом, что не услышали расторопных шагов по дорожке, поэтому, когда Ю, от волнения смотрящий под ноги и тоже сразу их не заметивший, подал голос, Чонгук подпрыгнул в его руках.       — Господин.       Испуганный юноша под ним поджал ноги, почти сбивая чашки со стола, но Чимин вовремя успел прикрыть его своим телом, пока дрожащие пальцы Чонгука судорожно пытались запахнуть кимоно.       — Какого чёрта, Ю?! — повысил голос оябун. — Я же предупреждал, что занят! Кто давал тебе право врываться?!       — Мне очень жаль! — неловко тараторил тот, бесперебойно кланяясь. — Я не хотел Вам помешать!       — Отвернись сейчас же!       Подручный молниеносно сделал, как приказали, от неловкости сжимая кулаки, и ещё несколько раз попросил прощения, уверяя, что ничего не успел разглядеть. Чонгук молчал, скрывая лицо за кудряшками. Чимин помог ему накинуть одежду на плечи, опоясывая талию оби. Он был буквально на грани расплакаться от стыда, но мужчина успокаивающе обнял ладонями его лицо.       — Если он говорит, что не видел, значит, не видел, — а сам был готов рассмеяться. — Не стесняйся, моё сокровище. Мои люди в любом случае знают, чем мы с тобой ночами занимаемся.       Чонгук задохнулся от возмущения, несильно ударяя бесстыдника ладонью в плечо, стараясь не обращать внимания на смешинки в чёрных глазах. Они сели за столик, будто ничего не произошло. Юноша снова нервозно оглядел свой наряд и опустил взгляд на руки, скромно лежащие на коленях. Убрав с лица улыбку, оябун принял серьёзный вид.       — Откуда ты такой взволнованный?       — Господин, я, правда, ничего не видел. Клянусь Вам жизнью, — всё ещё спиной к ним оправдывался Ю перед ближайшей сосной.       — Мы поняли. Повернись уже, — закатив глаза, дал Чимин добро. — Ну, что за срочность?       — От Асахи пришли вести, — доложил подручный, боясь посмотреть в сторону молчаливого Чонгука.       Юноша разглядывал собственные пальцы в ожидании ответа Чимина, но тот всё задерживался, вызывая у него удивление этой заминкой. Он поднял голову, замечая, как мужчина поддался вперёд, скалясь в победной улыбке.       — Вскоре он должен вернуться.       — Встретим его со всеми почестями.       Оябун воодушевлённо поднялся с места, собираясь покинуть тясицу, юноша недоуменно и обиженно поглядел вслед, хотя давно привык, что его в дела не посвящали. Но неожиданно на выходе Чимин сам остановился, обернувшись. Недолго думая, он вернулся, чтобы крепко обнять, оставил поцелуй на щеке.       — Что произошло? Где был господин Асахи?       — Не беспокойся. Я должен идти, продолжим вечером.       Не удержавшись, Чимин вновь поцеловал, но уже в губы. Подручный в стороне неожиданно заинтересовался кустами. От нежности поцелуя у Чонгука закружилась голова. Ладонями потянувшись вперёд, он почти положил их на родные плечи, но в следующий момент мужчина отстранился, ласково потерев скулу возлюбленного, после чего покинул сад с Ю.       Чонгук остался сидеть на месте, желая продлить ощущение тёплого прикосновения, кончиками пальцев поглаживая губы. Расплылся в улыбке. Он самый счастливый человек если не во всём мире, то в этой стране точно. Последние дни были наполнены любовью и нежностью, подаренными Чимином. Меж ними развивалось всё так, как он мечтал, юноша достиг несбыточных грёз, лелеяных долгими ночами в маленькой комнатушке в доме ойран. Оябун позволял находиться рядом. Когда он зол, когда хмур, когда счастлив — любой момент делил с ним. Чонгук не мог отделаться от мысли, заслуживал ли быть счастливым: пока кто–то скитался в поисках скудного завтрака, он наслаждался покоем на уютном островке безопасности, не отягощённый заботами. Вдалеке виднелась верхушка ворот, открывших ему новую жизнь по обратную сторону. И сколько бы не благодарил Бога, он продолжал это делать вновь и вновь, обещая не использовать данный шанс зазря.       Сидеть в одиночестве Чонгуку быстро надоело, поэтому он решил проведать Юи, чтобы скоротать время в отсутствие Чимина. К тому же наверняка Иошинори сейчас так же занят встречей Асахи.       На улице засновали тихие слуги, с которыми не хотелось сталкиваться. Чтобы не привлекать лишнего внимания, он юркнул в сад, пробираясь к калитке, где ещё несколько минут назад скрылся Чимин. Сзади кто-то торопливо окликнул, но он уже не мог расслышать.       Улица была живее обычного. Люди возбуждённо перешёптывались, собираясь у соседских дворов, иногда в толпе он видел мужчин в тёмных кимоно — солдат. Разрезая редкую толпу, Чонгук неловко озирался, не понимая причины нависшей атмосферы беспокойства. У дома господина Иошинори стояла взволнованная Юи, тревожно наблюдавшая за стекающимися куда–то в начало главной улицы жителями. Она заметила его.       — Чонгук? — в её голосе слышались удивление и оторопь. Девушка не вышла навстречу, продолжая стоять в энгава, переминаясь с ноги на ногу.       — Юи–сан, что происходит?       Она была обеспокоена вопросом.       — Всё же господин не сказал тебе, — девушка поджала губы, не уверенная, что именно она должна сообщить об этом Чонгуку, пока тот постепенно осознавал, что Чимин скрыл что–то, о чём знают все, кроме него.       В доме царила тишина, но слуги вели себя странно. И этот испуганный оклик…       — Какое–то время назад господину Асахи глава Пак лично поручил задание, — Ю ранее упоминал это, но что тут необычного? — Поймать Маоши, чтобы судить по законам семьи. Иошинори сказал, господину Асахи так же было велено не являться без преступника.       Чонгук знал, что когда–то Маоши настигнет кара. Он заслуживал наказания, какое для него придумал оябун, готовый оправдывать доверие своих людей. Но что–то подсказывало — всё не так просто. Почему Чимин ничего не сказал, и даже когда он поинтересовался, решил оставить всё в тайне? Неужели считал, что Чонгук не готов понять его действий? Что всё во благо семьи, что так заведено. Он обернулся, и что–то, что не давало ему покоя, колючим обручем сжалось на груди, когда заметил, как ворота открылись.       Оглядев редеющую толпу, юноша развернулся на пятках, чтобы последовать за остальными, вдогонку ему донёсся голос Юи, сорвавшейся за ним. Холодеющие с каждой секундой пальцы заставляли ускорять шаг, вскоре девушка уже не могла нагнать его, дабы остановить. Он бегло оглядывал людей, пытаясь выискать того, кто от него намеренно что–то скрывал. Чонгук думал, всё наладилось, они достигли понимания. Чимин умалчивал о некоторых делах, не посвящал в предназначенное лишь для его людей и никого больше — пусть так, но происходящее в данную минуту глубоко юношу задевало. Почему все вокруг осведомлены, кроме него? Жители тоже могли узнать всё в последнюю очередь, им кто–то мог сказать из солдат, и слухи, как лесной пожар, разнеслись по всей округе. Только отчего слуги скопом вывалились на улицу, будто приглядывали за ним? Отчего Юи, ведавшая всё задолго до этого дня, не сказала раньше и распереживалась, едва увидела его? Он настойчиво сдерживал тревогу — Чонгук не должен был узнать в последнюю минуту, а вообще не должен был знать.       И когда достиг конца улицы, и увидел Чимина с Ю в окружении мужчин в тёмных кимоно, понял, почему. Там, по проложенной дорогим камнем дороге, через высокие тёмные ворота, давшие надежду и защищавшие убеждения Чонгука в мирской, отличной от городской жизни, шёл Асахи, за ним, растянувшись в несколько колон, ступали десятки пленников. Откуда–то сзади из толпы вышла нагнавшая его в заминке Юи, тихо прошептав:       — Таковы правила.       Гнев Чимина велик, а законы семьи гласили устранять всех, кто как–либо причастен к врагу борёкудан. Чонгук пытался принять то, что этих людей очевидно убьют, никто не пощадит их за намерения захватить власть в Эдо. Он не хотел видеть казни, но желание доказать оябуну, что он тоже достоин быть частью семьи, наряду с взыгравшей злостью из–за обмана, подтолкнули его в сторону Чимина. Проигнорировав Юи и протиснувшись меж жителей по пути, он встал у его плеча, слегка задев рукав турумаги. Оябун повернул голову посмотреть, кому хватило смелости, и разом окаменел, будто увидел вместо него нечистый дух. Сердце стучало в глотке от дерзости, которую он проявил на глазах у других, но он стойко вынес убийственный взгляд, прожёгший до самых костей.       — Что ты здесь делаешь? — так тихо, что еле услышал.       Наверное, Чимин ранее позволял слишком многое. Так пусть и сейчас вспомнит, что Чонгук ему не солдат. Поджилки задрожали, когда он заглянул в лицо мужчины.       — Прикажешь увести меня домой? — так же тихо ответил вопросом на вопрос.       Ничуть не меньше удивлённый Ю сделал к ним шаг, желая предугадать приказ господина, но резко замер, едва верховный прибил помощника к месту взглядом. Чёрные глаза буквально говорили «не смей трогать». Подручный послушно отошёл, и Чонгук расслабился. Он буквально наяву видел, как проносились в голове Чимина мысли, твердящие, как поступить правильно. В итоге он отвернулся, оставляя всё как есть. Но радоваться победе было рано.       Чинно вышагивающий Асахи остановился в нескольких шагах, глубоко поклонился главе.       — Господин, Вы наверняка не рассчитывали, что я вернусь, но от меня так просто не избавиться, — усмехнулся он, открывая обзор на двух солдат, крепко держащих какого–то человека, тут же обрушив его на колени.       Тот поднял на Чимина тяжёлый взор, от которого Чонгуку стало не по себе. Маоши предстал перед ними низкорослым, худощавым, на первый взгляд безобидным мужчиной лет сорока или что–то около того, и лишь потаённая угроза в глазах выдавала в нём опасного главу преступной группировки. Лицо и волосы измазаны в грязи, порвана одежда — без боя он явно не сдался до тех пор, пока его не связали.       — Добро пожаловать в дом семьи Пак. Встречать таких гостей — честь для нас, — с улыбкой произнёс Чимин, чувствуя власть над поверженным врагом.       — У берегов кровавого озера и то гостеприимнее, — хрипло выплюнув эти слова, мужчина на коленях усмехнулся.       — Твои люди хороши в маскировке, как и ты сам. Все они очень умелы, — похвалил оябун. — А вот хитрости им недостаёт.       — Тебе просто повезло, щенок потаскухи.       Маоши дёрнул плечами в порыве, но вырваться из захвата солдат так и не удалось. Маленькая венка проступила на виске Чимина — наверное, так и выглядела его холодная ярость, с виду невозмутимая, но свирепая, как зверь. Он никак не показал эмоций, это заметил лишь Чонгук в непосредственной близости. Юноша чувствовал нарастающее беспокойство, только присутствие возлюбленного рядом придавало стойкости. Смотреть на человека, что купил тебя, пусть и стоящего уже на коленях, оказалось непросто.       — Считай, что это удача, однако будь ты умнее, пораскинул бы головой и придумал план понадёжней. Отчего-то ты возомнил себя тем, кто может держать Харуто в узде, но при первой же возможности он сдал тебя. Знаешь, почему? Вся сила мира зиждется не на страхе, а на выгоде. Пытаясь угнаться за мной все эти года, ты упустил главное: предлагать другим больше, чем могу предложить я. Но в силу скудоумия, ты остался далеко позади. Теперь место не свершившегося пиршества станет местом твоего погребения, — Маоши клацнул зубами, но промолчал. — Глава клана Маоши, ты обвиняешься в покушении на честь, собственность и жизни членов дома Пак. Будучи судимы по законам нашей семьи, ты и твои люди приговоряетесь к прилюдной казни. Я великодушен, поэтому даю право на последнее слово.       Не существовало большего оскорбления, чем проявление ироничной щедрости, делавшей из противника немощную букашку, когда любой знал, что через секунду ту раздавят. Маоши долго молчал, ненавистно прожигая оябуна глазами, и не занимать ему было презрения, едва он заговорил:       — Ты — сучий выродок, беспечно живущий в городе, возведённом нашими предками, не твоими. И эти люди, — он показательно посмотрел на Иошинори, одного из немногих ронинов, когда–то примкнувших к оябуну, усмехнулся, — их и солдатами не назовёшь — продажные шлюхи. Предали всё, что хранили наши отцы годами, — мужчина надменно поглядел на остальных. — Нравится вам, как он имеет ваших баб? Как ходит самопровозглашённым императором по японской земле? — он не повышал тона голоса, с достоинством задрав подбородок, словно не он, поверженный, стоял на коленях. — Запомни, Пак, этот язык, на котором ты говоришь, этот рис, что ты ешь, — никогда не станут твоими!       Чонгук вцепился в ткань турумаги у локтя Чимина. Пусть было неправдой — оябун являлся истинным ценителем японской культуры, почитал обычаи, вдохновлялся поэзией, отдавал дань предкам, принимал людей со всей страны под свою опеку, налаживал связи для дальнейшего развития и расцвета Эдо — города, где он смог найти убежище — Чимин опустился к Маоши, дабы схватить за волосы и дёрнуть вверх.       — Оглянись, глупец, — холодно выплюнул мужчина, смотря врагу в бешеные глаза. — Этот город давно мой.       Он отступил, показательно дёрнув рукой, будто испачкался в грязи. Чонгук видел, как была напряжена шея возлюбленного, но побоялся сделать что–то, что того успокоило бы. Вместо этого посмотрел на мужчину на коленях, и тогда Маоши заметил его. Говоря себе отвести взгляд, он в оцепенении не мог даже моргнуть. В ответ гадко улыбнулись.       — А это, выходит, и есть тот самый мальчишка, о котором Харуто говорил. Чонгук, да? Симпатичная мордашка.       Юноша сдержал порыв поёжиться от странного тона, хранившего любопытство и желание задеть верховного. Краем глаза он увидел, как Чимин сжал кулак, собирая в нём так некстати проснувшуюся злость. Плечом мужчина неосознанно закрыл Чонгука от горящего взора Маоши.       — Так ли я покусился на собственность семьи по твоим словам? — преступник дерзко вскинул подбородок. — Или, может, всё дело только в том, что покусился именно на твою, м, глава дома Пак?       Чимин молчал, стараясь казаться хладнокровным, но он видел — это не так. Оставалось лишь надеяться, что он не поддастся на очевидную провокацию. Юноша незаметно протянул ладонь, коснувшись пальцами напряжённой поясницы, погладил в знак поддержки, но Маоши продолжал выводить верховного. Асахи бросил сконфуженный взгляд в их сторону, ожидая приказа, но его по неизвестной причине не поступало.       — Знаешь, эта подстилка вполне могла бы удовлетворить наши аппетиты. Открою секрет, перед твоей кончиной я собирался здорово трахнуть его у тебя на глазах. Поэтому мы все здесь собрались? — не затыкался он, тогда как оябун сильнее стискивал зубы до резавшего слух скрипа. — Ну же, Пак! Стольких голов стоит задница твоей шлюхи?!       Как последняя капля, наполнившая кубок до краёв, эти слова обрушили неудержимую волну. Чимин рванул вперёд и, вновь схватив Маоши за волосы, со всей силы ударил головой о землю под тихий вскрик Чонгука. Оябун безжалостно вбивал чужое лицо в мощёную камнем дорогу, вмиг окрасившуюся в бордовые разводы, собираясь будто бы размозжить голыми руками. Тошнота задавила по горло, когда послышался мокрый, чавкающий звук.       — Молчи, — тихо прошептал ему Ю.       Никто не удивлялся происходящему, бесстрастно наблюдая. Юноша прикрыл рукой рот, слушаясь подручного, и десять раз пожалел о дерзости, проявленной ранее. Уж лучше бы действительно сидел дома. Повторяя, что Маоши заслужил, Чонгук оправдывал жестокость Чимина, которого бесконечно и преданно любило сердце. Маоши плохой человек, вероятно убивший сотни людей, хранивший тайные замыслы истребить семью Пак и совершить над ним ужасные вещи. Он просто получал по заслугам.       — Господин, — аккуратно, что ему несвойственно, вмешался Асахи, — достаточно.       Чимин, тяжело дыша, с отвращением откинул мужчину в полуобморочном состоянии. Солдаты вновь подхватили его, заставляя встать на колени, когда тот едва мог держать голову ровно. С разбитого носа и рта текли тягучие капли крови, заливая грязные одежды, глаза преступника некрасиво закатились.       — Секрет был весьма интересен. Но у тебя ещё много тайн, верно? — зашипел оябун через зубы и молча дал отмашку одному из подчинённых, тут же скрывшемуся в толпе. — Ты чувствуешь власть, пока не раскрываешь всех карт, думаешь, что способен одурачить других, однако неизменно наступаешь на одни и те же грабли, Маоши. Неужели ты действительно рассчитывал, что унесёшь с собой на тот свет все секреты?       Маоши нахмурился, не понимая о чём речь. Обезображенное лицо мужчины болезненно сморщилось от этого действия, сделав лишь хуже, но он не подавал звуков и спокойно наблюдал. Однако, когда послышался вскрик, заставивший Чонгука обернуться в поиске его источника, в его глазах промелькнула неприкрытая тревога.       — Надо отдать тебе должное — ты отлично позаботился о самом главном в случае провала. Мои люди настигли его на самом конце Японии, — грудь Маоши начала часто-часто вздыматься, на оябуна он смотрел уже без прежней самоуверенности, шепча под нос какую–то бессмыслицу, — на корабле, что отправлялся на территории империи Цин со дня на день.       Крик послышался совсем рядом, и из толпы под руки вывели незнакомого юношу, тщетно пытающегося вырываться. Но стоило заметить мужчину на коленях, лицо его вытянулось в неверии.       — Риота! — позвал он. — Что они с тобой сделали?!       Его грубо опустили на колени в нескольких метрах от Маоши, к которому он попытался прорваться, но был придавлен к земле. Внутри у Чонгука неприятно похолодело, растерянно он повернулся к Чимину. В ответ его проигнорировали, бездушно созерцая встречу двух людей, узнавших друг друга с одного взгляда.       — Сколько ему? — вопросил Чимин, заставив Маоши очнуться. — Твоему брату едва исполнилось семнадцать.       Чужие слова прибавили преступнику сил рвануть вперёд, что пресекли на корню, повалив на спину.       — Ублюдок!.. Какой же ты ублюдок!       — Этот секрет ты обезопасил, на удивление, усерднее других, — Чимина то, что у Чонгука вызвало неудержимые мурашки по спине, ни капли не задело. Взяв бразды правления ситуацией, он изводил врага, как манипулировали им несколько минут назад. — В этом мы похожи: гнались не за победой, а за шансом первым перекрыть воздух противнику, успев обезопасить этим то, что нам дорого. Как видишь, я добрался быстрее. Кажется, ты что–то говорил про моего Чонгука? Уже жалеешь, что открываешь рот прежде, чем думаешь?       Чонгук вздрогнул, не в силах отвести взгляд от лица незнакомого юноши, где отразились испуг и непонимание. Ему до боли в груди отозвались воспоминания восьмилетней давности из сожжённой дотла деревни. Пришедшие из ниоткуда всадники грабили дома, вырезали всех, кто попадался на пути. Он глядел на это мокрыми от ужаса глазами, через мутную пелену наблюдая смерть отца, пока мама не приказала бежать как можно дальше. Эти глаза точь-в-точь как у него, словно смотрел Чонгук на десятилетнего себя. Он слышал слова оябуна, но всё ещё оправдывал, ведь это, наверное, просто игра для Маоши, чтобы сломить, заставить пожалеть о содеянном. Чимин никогда не причинит боль безвинному человеку.       — Только попробуй тронуть его!       — Брат, — раздался тихий голос, жалостливый, пробравший до костей, и Маоши замолчал, повернувшись на зов, словно желая успокоить, — что они сделают с нами?       — Наоки…       — Я не хочу умирать, — сипло взмолился юноша.       Чонгук не мог больше смотреть на это. Он сделал шаг, но рука Чимина преградила ему путь до того, как это привлекло внимание остальных. Юноша изумлённо уставился на оябуна. Пусть внешне тот холоден, было ясно, что такое поведение мужчине не по вкусу, и скрепя сердце Чонгук послушно вернулся на место, чувствуя себя отвратительно грязно. Если бы не свидетели вокруг, его бы ничего не удержало. Теперь лишь оставалось надеяться, что мужчина не зря заставил поверить в существующее у него сердце. Возможно, Чонгуку стоило доверять оябуну чуточку больше.       — Каково это, знать, что ты не оправдал надежд самого близкого человека? — давил Чимин. — Что не сдержал обещаний, не уберёг? Должно быть, ты чувствуешь вину из–за того, что был так безответственен, и твой младший брат угодил не в самые добрые руки, — он сделал паузу, после чего величественно произнёс: — Я готов пойти навстречу.       Вперёд вышел Иошинори, держа в руках один из своих особых кинжалов.       — Я позволю человеку с грязным животом доказать чистоту помыслов. Харакири оправдает тебя.       — Нет! — заволновался Наоки, испуганно тряся головой, в то время как старший из Маоши молча глядел на кусунгобу.       Только услышав о наказании, Чонгук распахнул глаза, не веря, что это оябун сейчас сказал. Он, не скрывая волнения, подошёл ближе, сказав так тихо, чтобы никто не услышал:       — Чимин, прошу тебя, только не на глазах у его брата.       Но мужчина мольбе не внимал, не чувствовал страха и ужаса того, кто видел смерть родных людей, кто хоронил останки в пепле ещё ребёнком. Между ними резко выросла стена, о которую Чонгук разбил лоб, не ожидая, что падать с предельной высоты, куда оябун ранее вознёс, будет так страшно.       — Что думаешь, Риота-доно? Когда–то ты не совершил сэппуку из–за брата, готов ли ты умереть из–за него?       — Не вздумай! — кричали с другой стороны. — Ты ни в чём передо мной не виноват!       Улица окунулась в хаос, но Чонгук не мог перестать смотреть на Чимина, что не отвечал на его зов. Он не верил, неужели он заставит наблюдать брата Маоши за смертью единственного близкого? А смерть эта будет невообразимо мучительна. Харакири — предельно жестокое самоубийство, где совершавший ритуал собственноручно вспарывал живот — самое болезненное место на человеческом теле.       Кто этот человек перед ним? Как его зовут? Те ли это руки, что ещё час назад ласкали его тело? Те ли это губы, любовно целовавшие лицо? Тот ли это Чимин, которого он знал? И знал ли он его вообще? Чонгук ни в чём не был уверен до конца, кроме того, что двое братьев должны умереть сегодня, пролив кровь в месте, что вмиг почудилось юноше чужим. Это понимал и Маоши Риота, долгим молчанием сказав за себя. Он, высоко задрав голову, не показывал ни страха, ни сожаления. Самурай, даже бывший, готов принять смерть с честью и не выкажет трусости перед противником. Ни один мускул на его лице даже не дрогнул.       — Господин, — сокрушённо и с каплей мольбы прошептал Чонгук в попытках достучаться, — умоляю Вас…       Челюсть Чимина резко напряглась. Он засомневался, взгляд его заметался из стороны в сторону. Но посмотреть на него мужчина смелости так и не нашёл. И когда Иошинори сделал шаг вперёд, он внезапно остановил его, чего никто не ожидал.       — Постой, — он бросил ещё один взгляд на Маоши, о чём-то раздумывая. Присутствующие недоумённо наблюдали. — Я передумал… Ты сделаешь это, — кивнул оябун другу, чьи брови в удивлении поползли на лоб.       Солдаты загудели. Решения верховного никем не могли быть поставлены под сомнение, даже им самим. А сейчас он безо всякого основания сменил его перед свершением главного наказания. Толпа не оценила такой щедрости.       — Мы не можем доверять ему, — громогласно возвестил Чимин, и в чём-то он был прав. Постепенно недовольства в толпе стихли, люди неохотно, но всё же согласились, или всего-навсего побоялись возразить. Глава всегда знает, как поступить лучше.       Обескураженный Иошинори послушно поклонился, с секунду странным взором прожигая стоящего рядом с господином юношу, хотя он больше, чем уверен, что никто не мог услышать разговор между ними. Кусунгобу тут же сменился на веер, что вложили в связанные на запястьях руки Маоши. Исполняющий роль палача, ронин встал от него справа, обнажая катану. Наоки тут же разразился криком, обессилено опускаясь на землю, больше не пытаясь вырваться. Он в полной мере осознал, что у них более нет выбора.       Пусть харакири исполнят по-другому, без львиной доли зверства, главная просьба так и осталась неисполненной. Отвергнутый Чонгук, всё это время падавший вниз, надеющийся, что его вот-вот подхватят на середине, достиг самой низины и в феерии безумия налетел на скалы.       Маоши поднял веер, но замешкался.       — Мой брат… Он ни в чём не виноват. Он не был частью ни одного из преступлений. Я держал его вдалеке от всего…       — Мы не звери. К нему никто не прикоснётся, — равнодушно сказал Ю. — Просто казнят. И в отличие от твоей, его голова не покатится по дороге.       Маоши прерывисто вздохнул, стискивая веер, посмотрел на брата долгим взглядом. Он кивнул, и Наоки умолк, постаравшись скрыть боль, кивнул в ответ. За секунду до того, как преступник коснулся веером живота, Чимин вновь подал голос:       — Та деревня вблизи Хэйан, которую ты сжёг. В ней остался выживший, ты знал?       Чонгук вздрогнул, повернулся, видя, как Риота нахмурился, и сердце тотчас упало в желудок. От догадки ослабели ноги. Он медленно осел, встречаясь взглядом с мужчиной, который по его реакции тоже понял, о ком идёт речь. Чонгук побледнел, моля Бога, чтобы это оказалось сном.       — Посмотри на это лицо внимательнее, Риота. Он единственный, кто не погиб в том пожаре. Какая ирония, что именно из–за него ты здесь, и его лицо — последнее, что ты увидишь.       Лезвие катаны со свистом разрезало воздух. Юноша успел уловить страх во взгляде человека напротив, как рука оябуна резко накрыла его глаза, погружая в темноту и оставляя только ощущение горячих брызг на подбородке.

🌠🏯🌠

      В первый раз вернувшись домой, Чимин застал там мёртвую тишину. По дому не бродило слуг, и он подозревал, что Чонгук отпустил их раньше положенного. В молчании половицы под ногами скрипели насмешливо громко. На середине коридора он остановился, оглянувшись, словно ждал, что дом, как прежде, оживёт, но ничего не произошло. Эти стены как будто вымерли, и дело не только в том, что никто не сновал по его коридорам.       У двери в их комнату оябуна вновь обуяла нерешительность. Пришлось собрать мысли в кучу, прикинуть предстоящий разговор, чтобы быть к нему морально готовым, но даже после не хватило смелости отодвинуть фусума. Вместо этого он позвал:       — Чонгук?       Обращённое в никуда, имя повисло в вязкой тишине вечернего дома. Чимин снова оглянулся назад, уповая хоть на что–то, что не даст ему чувствовать себя так, будто он взывал к пустоте.       — Мы могли бы поговорить? — не оставлял мужчина надежд.       — Уходите, — донеслось приглушённое из–за двери, растормошив настойчиво подавляемую тревогу.       То, что юноша чётко обозначил между ними черту, как раньше говоря уважительно, сбило с толку сильнее, чем он предполагал. Ещё несколько часов назад, услышав неожиданное «господин», он почувствовал себя так, словно сотворил ужасно неправильную вещь. После любовного и нежного «Чимин» эта учтивость предельно оскорбительна и непривычна.       — Ты же знаешь, что это и моя комната, да?       Но ему не ответили. В безмолвии прошла минута, две. Он потоптался на месте, не представляя как к Чонгуку подступиться, если тот не желал с ним разговаривать. Возможно, ему просто нужно время, чтобы остыть, и в следующий его визит они обсудят проблему. Чимин в последний раз поглядел на фусума и сжал кулаки, отступая назад в раздумьях, где придётся коротать сегодняшнюю ночь.       Наблюдая, как Чонгук сбегал с места казни сразу же после смерти Маоши, Чимин понимал, что должен отправиться за ним. В его отсутствие могло случиться, что угодно. Ему была необходима поддержка, потому что правда о родителях после стольких лет всплыла наружу, к чему он оказался совершенно не готов. Возвращаться в прошлое больно. Покинувшие тебя люди вновь оживали, повсюду сопровождая сумеречными призраками, пробирались во сны блёклыми воспоминаниями. Со временем кажется, что становится лучше, но отречься от памяти невозможно. Чимин не остановил, не догнал, не остался рядом, исполняя долг главы семьи, и вот во что это вылилось.       Возвращаясь домой во второй раз с надеждой на то, что Чонгук готов к беседе, он напоролся на абсолютное игнорирование. Если в предыдущий день он дождался хотя бы тривиального «уходите», то ныне и вовсе остался без ответа. Юноша едва притрагивался к еде по рассказам слуг, не выходил из комнаты и на любое предложение отвечал отказом. Чимин догадывался, что помимо правды о родителях, Чонгука увиденное впечатлило слишком сильно, ведь не зря он не хотел говорить ему о казни, чтобы не тревожить чуткое сердце. Слуги в тот день были предупреждены, но мужчина не подозревал, что возлюбленному вздумается выйти на улицу, потому как гулять в одиночестве тому не нравилось.       Когда Чонгук умолял не казнить Маоши на глазах его брата, он засомневался в своих действиях, потому что, пойдя на поводу, Чимин самолично поставил бы себя под удар. Какая разница увидел бы он или нет, если их обоих ждала смерть? Или добившись своего, юноша следом попросил бы не убивать Наоки? Он и так отступил от первоначального наказания в угоду ему, Риота отделался слишком легко, чего до этого ни одному врагу Чимин не позволял.       Соглашаясь на взаимное уважение, оябун думал, что Чонгук чётко понимал, где оно имело место быть. Правила семьи одинаковы для всех её членов, обычный солдат или глава дома — ты должен выполнять их беспрекословно без каких–либо привилегий. Как бы выглядело это, если бы он, потакая прихоти мальчишки, согласился не делать того, что совершил бы любой из его людей независимо от чьего–то желания? Он готов давать Чонгуку всё, но тот обязан помнить, что его капризам есть границы. Чимин сам не знал, правильно ли, что преподал возлюбленному важный урок, а молчание по другую сторону фусума заставляло всё больше жалеть об излишней твёрдости.       Он обивал порог их комнаты несколько суток, бестолково пялясь на дверь, будто она в скором времени обещала ответить взаимностью, и неизменно ночевал в тясицу, как бездомный без собственного крова. Узнай кто — подняли бы на смех. Самый опасный человек в Эдо не мог усмирить обычного мальчишку, только выл у его двери, словно волк на луну, пылающий любовью к холодному небесному светилу. Чимин прекрасно осведомлён, что люди шептались за спиной, потому что Чонгука нигде не видно долгое время. Но не так страшно, что он больше не гулял по улице, как то, что его даже в коридоре встретить нельзя.       В день свадебного обряда Иошинори и Юи, к которому готовились долгие недели, мужчина обдумал речь, способную убедить Чонгука отправиться на праздник. Люди знать забыли о казни братьев Маоши, ему стоило только увидеть это, дабы осознать — ничего такого в произошедшем нет. Хотя сам же Чимин очень сомневался в убедительности своего монолога — Чонгук не из тех, кто считал насильственную смерть обычным делом.       Облачившись в праздничное одеяние, собрав последние крохи когда–то железного терпения, оябун снова появился на излюбленном месте. Нетерпеливо заходил туда-сюда, разъясняя юноше в комнате что к чему, представил, каким выглядел дураком, разговаривая сам с собой, и по итогу бестолково вперился взглядом в дверь.       — Ты понимаешь, что ставишь меня в неловкое положение? — всё же сдерживаясь от раздражения в голосе, пытался заполучить хоть что–то в ответ Чимин.       Через несколько часов вся семья готовилась собраться на торжество, где особыми гостями должны являться они оба. Но даже такой важный день для Юи — второго близкого к юноше человека — не смог заставить того выйти из комнаты. Плечи оябуна тряслись в крайней степени бешенства. Фусума вряд ли кого–то вообще могла остановить, ему не составило бы труда войти внутрь, но не сделал бы он этим лишь хуже?       — Не вынуждай меня принимать крайние меры, — предупредил оябун, не понимая, а какие такие крайние меры он тогда примет, если Чонгук вновь ему не ответит. Прикажет прекратить? Силой вырвет из дома на праздник? Ничего из этого мужчина в жизни себе не позволит.       В коридоре появилась слуга, которая пришла прибрать комнаты, осторожно поглядела на него. Чимин выпрямился, изменился в лице, сменяя взволнованное выражение на равнодушное, однако предельно ясно было, что он тут не прогуливался. Чимин чувствовал себя выставленным на посмешище. Больше не выдерживая унижения, мужчина рванул мимо вздрогнувшей слуги к выходу, пронёсся по улице с раздувающимися от гнева ноздрями и ворвался в дом Иошинори, растревожив всех, кто там находился. Женщины, помогавшие невесте со сборами, одна за другой поклонились. Не обратив на них внимания, он выгнал всех прочь и процедил Юи, отсекая любые возражения:       — Сейчас же отправляйся к этому гордецу. Делай, что хочешь, но чтобы он вышел немедленно.       Ему было всё равно, что церемония могла перенестись из–за неоконченных вовремя сборов, что люди могут растеряться, а Иошинори заволноваться. Какое значение это имело? Весь этот чёртов мир мог подождать, если это означало, что Юи уговорит Чонгука, что в случившемся нет ничего страшного.       Нарезая круги, он топтался недалеко от комнаты в ожидании. Их беседа оказалась довольно короткой — уже меньше чем через десять минут девушка осторожно выскользнула наружу. На его горящий взгляд только горько покачала головой — он не стал её слушать. Совсем недавно Чимин решил повременить до того дня, когда юноша сам очнётся и выйдет, но теперь ему надоело ждать. Да что он себе позволял?       Юи пыталась что–то сказать, возможно, хотела остановить или дать совет, однако столкнулась с абсолютным пренебрежением, боязливо перед ним сжавшись. Чимин вошёл внутрь, огляделся в поисках и заметил у открытой сёдзи Чонгука, прислонившегося к её раме. Он бесчувственно смотрел на цветущий сад, подтянув колени к груди, даже на миг в нём не проснулось желания обернуться. Оябун подошёл ближе, бегло осматривая мятое и невзрачное кимоно, непричёсанный волос, завитый от влажности в кудряшки. Его серое лицо бледным пятном выделялось на фоне расписанной алым двери. Юноша неприкрыто чах в четырёх стенах, предаваясь неведомой остальным печали.       — Может, мы уже поговорим? — но Чимин был вынужден проглотить осточертевшее молчание. — Чонгук?       — Нам не о чём с Вами говорить, — наконец–то тихо прошелестел тот.       Снова пресловутое «Вы». Совсем недавно он не мог знать, что это так сильно станет его злить. Чимину потребовалось набрать воздуха в лёгкие, дабы успокоиться, прежде чем продолжить:       — Судя по тому, что ты сидишь здесь вот уже несколько дней, тебя явно что–то тревожит. Расскажешь мне, что именно?       — Ничего, — взглядом юноша его не удостоил, невидяще пялясь на зелёную траву, ни разу за эту минуту не моргнув.       — Если это из-за того, что я не сказал тебе о родителях…       — Я совсем Вас не знаю, — неожиданно перебил Чонгук, тускло поглядев на мужчину, который, потеряв дар речи, стоял истуканом. — Я думал… все вокруг ошибаются или просто неспособны узреть, какое доброе у Вас сердце. Но всё это время слепцом был лишь я.       Ему нечего было ответить. А чего Чимин ждал, когда врывался сюда? Что они поговорят и помирятся? Что от его «заботы» у Чонгука разом отшибёт память, и всё станет как раньше?       — Разве я всё это время не был к тебе предельно добр?       — Маоши Наоки, — чётко, почти что по слогам, произнёс юноша. — Чон Чонгук.       — Не понимаю, к чему ты клонишь, — нахмурился мужчина. — Ты затаил на меня обиду из–за того, что я поступил отлично от твоей просьбы?       — Это здесь ни при чём.       — Тогда, чёрт возьми, объясни мне уже!       — На его месте мог быть я.       Чимин опешил, уставившись на него ошарашенным взглядом. Меньше всего он ожидал услышать это.       — Когда–то Чон Чонгук был совсем как Маоши Наоки. Когда–то давно человек, имевший в руках власть, отобрал у него всё. Вы совсем как тот человек. И душа Ваша так холодна, что в ней никому и ничему нет места.       — Чонгук… — но ему никто уже не внимал.       — Я ошибся, — надломлено выдохнул он, на его красных от усталости и бессонницы глазах прорезались первые слёзы. — Я не могу изменить Вас, но и понять Вашу сущность тоже не в силах. Моё сердце подсказывает мне быть от Вас как можно дальше.       Напускное спокойствие Чимина разом изжило себя, обернулось пеплом за секунду, потому что то, чего он больше всего боялся, оправдалось. Чонгук жалел, говорил, что ошибся, выбрав уйти с ним.       — Разве не ты мечтал вступить в семью? — непроизвольно повысил голос Чимин. — Разве той ночью, когда говорил, что хочешь быть связан со мной до конца жизни, ты не догадывался, на что идёшь? А теперь тебе поперёк горла наши правила?       Под давлением Чонгук наконец сломался, больше не сдерживая слёз, что покатились по щекам градом. В горле оябуна образовался такого размера комок, что он едва мог вдохнуть.       — Хватит прикрываться правилами, — не выдержал Чонгук, но его сил недоставало на то, чтобы закричать. — Их создали Вы. И они отправили на смерть ни в чём неповинного человека! Маоши Наоки. Чон Чонгук. Тем, в чьих руках есть власть, нет до нас дела. Убьют нас, умрём ли мы сами — всем всё равно. Вы говорили, что каждый имеет шанс на чудо быть спасённым, но неужели те, кому не посчастливилось стоять на Вашей стороне, его заведомо лишены? Если бы судьба распорядилась так, будь я на его месте, а он на моём, Вы без раздумий приказали бы меня убить. И я не смогу закрыть на это глаза!       Растерявшийся оябун не находил ни слов, ни элементарных оправданий. Ещё совсем недавно их любовь была непоколебима, они исследовали её полноту, постепенно погружаясь в собственные отношения, отдаваясь им без остатка. Они засыпали, только чтобы проснуться в объятиях друг друга. Это всё точно происходило с ними? При первой же трудности их любовь дала трещину, что не верилось, действительно ли они вообще любили.       — Ты испугался, да? — вопросил рассвирепевший мужчина, понимая, что обратной дороги нет. — Признайся, Чонгук, что ты внезапно понял, как много теряешь. Все эти твои намёки на покой, детей… — Чонгук зажал ладонями уши, не желая слушать, затряс головой, будто не соглашаясь ни с одним словом. — Собираешься использовать этот шанс, чтобы убежать от меня?!       Он сам удивился тому, как грозно это прозвучало, когда юношеские плечи начали дрожать ещё сильнее. Чонгук заплакал навзрыд, беспомощно опираясь на правую руку, чтобы отвернуться от него, и вина тут же острым углом подпёрла ком в горле.       — Уходите, — едва можно было разобрать, что он сказал. — Пожалуйста, уходите!       Чимин потерянно стоял, глядя на того, чьи слёзы больше никогда не хотел видеть. Его солнечный мальчик, в глазах которого можно любоваться звёздной ночью, несчастно жался к дверной раме брошенным котёнком. Сгорбленная в горести спина выглядела маленькой, до боли в груди одинокой. Оябун испугался, что большего шанса не представится, а он так и не смог произнести, как на самом деле истосковался и как сожалел, что в один миг правила стали ему дороже любимой улыбки. Он сказал настоящую глупость. Чонгук не давал намёков, говорил о чувствах начистоту, и не стал бы играть в любовь, если всё, что делал, — это страдал рядом с ним. Мужчина желал утешить, но ещё больше — иметь способность возвращаться во времени назад, чтобы исправить ошибки и не бросать сгоряча последних слов.       И впервые он возненавидел себя за невозможность быть честным, когда ушёл, тихо закрывая за собой дверь.

🌠🏯🌠

      Лёгкий ветер срывал с ветвей лепестки, нёс по вечернему саду и расстилал ковром у голых ступней. Чонгук тоскливо наблюдал, как они одиноко кружились, прибиваясь к их порогу по завершении пути, потому как иного выбора им не предоставлялось. Притихшая Юи сидела рядышком, молчаливо прослеживая, как юноша иногда поддевал ногой собравшуюся розовую кучку, заставляя ту рассыпаться. Чонгук отождествлял себя с этими лепестками. Ему тоже пришлось покинуть родной дом, а потом блуждать в поисках места, где можно вновь начать жить без прежней опаски. Как они отыскали прибежище здесь, так и он нашёл своё место рядом с Чимином. Думал, что нашёл.       В один миг к стенам, которые полюбил, к людям вокруг, к которым привык, — ко всему он охладел. А человек, делящий когда–то с ним футон по ночам, оказался для него незнакомцем. Одураченный собственным обманом, юноша рассыпался горстью лепестков от чужого равнодушия. Пустая трата времени и сил — поиск доброты в душе того, кто жесток сердцем. Чонгук не дурак, знал, кто Чимин такой и на что способен, что люди из семьи не без греха, но до последнего надеялся на справедливость. Глядя на тех, кого мужчина пригрел, он считал, у любого есть шанс на новую жизнь, но, как выяснилось, подобного великодушия не все достойны. Чонгук с этим не согласен, и если правила семьи гласили устранять врагов без оглядки на тех, кто перед ней ни в чём не провинился, он больше не её часть.       Маоши ужасный человек, принёсший ему неутихающую со временем боль, поэтому нельзя сказать, что он не понимал оябуна, имея наглость лезть, куда не следовало. Чонгук разделял его чувства и именно поэтому не мог простить за смерть Наоки. Потому что сколь бы ни была велика ненависть к Маоши, он осознавал, что его младший брат не виноват. И Чимин наверняка понимал тоже, а потом безжалостно приказал отсечь парню голову. Не это ли высшая степень жестокости, когда ты совершаешь её осознанно? Чонгук оправдывал Чимина, закрывал глаза на его поступки, был уверен, что любовь способна простить тому всё. Но по сути Маоши и он одинаковы: лжецы и убийцы. Разве оябун не шёл по головам? Разве не пытался удержать власть? Чонгука тошнило от своего же лицемерия — он считал, что первый достоин смерти за деяния, но не замечал ошибок второго, потому что любил.       Как ему быть, юноша не представлял. Находиться здесь становилось всё труднее, но и пойти некуда. Разве что вернуться в дом ойран, где Чонгука могла бы пригреть Мицки, но за просто так содержать она его долго не сможет тоже. От мысли, как можно отработать ночлег и пищу, по спине прокатилась отвратительная дрожь. Но если это дело решаемое, ведь даже обычный слуга никогда не будет лишним, то оставалась проблема иного рода. Уйти из семьи Пак тайно не получится. Выход из комнаты заметят слуги, появление у ворот — стражи, и сам Чимин его никуда не отпустит, в дом ойран — тем более. Но даже если слуг можно избежать, стражу одурачить, что маловероятно, а Чимину просто ни о чём не сообщать, то оябун, скорее, весь город перевернёт, но достанет голыми руками даже из–под земли. Что случится с Мицки, если та попытается его укрыть, и людьми, упустившими его, даже думать страшно. Побег точно не вариант.       Заметив слетевшиеся в кучку лепестки, Чонгук бездумно поддел их носком. В этот раз Юи не выдержала.       — Ханами скоро закончится, — вздохнула она, посмотрев в сторону ворот, что отделяли этот район от основного города. — Не хочешь сходить посмотреть, пока последние умэ не отцвели?       — А разве выходить за ворота нельзя? — спросил юноша, неловко косясь на девушку.       Ему до сих пор стыдно, что так и не пошёл на праздник в день свадебного обряда. Юи очень ждала, но не подала виду, что опечалена, когда он всё же не пересилил себя и не нашёл сил появиться на улице. Чонгук множество раз извинялся перед ней за это, а она всё улыбалась, уверяя, что не обижена.       — Теперь, — она замялась, — можно. Но только в сопровождении солдат во избежание неприятностей.       Юи в ожидании уставилась на него, не оставляя надежд вытащить Чонгука из комнаты, и пришла в замешательство, когда он загрустил ещё больше, отворачиваясь.       — Нет, не хочу.       Потому что в период, когда на единственной сакуре в саду оябуна, привезённой с гор, набухали первые почки, Чонгук взял с Чимина обещание отправиться в город, чтобы вместе со всеми на площади насладиться ханами, когда сливы зацветут. Это было как будто вчера, он грелся в тёплых объятиях и слушал легенду о самурае, испустившем дух под старым деревом. Сейчас уже близилась к концу неделя цветения, а они так и не смогли насладиться этим чудом.       От воспоминаний напала ещё большая тоска. Чонгук как можно сильнее сжал губы лишь бы сдержать накатывающиеся на глаза слёзы.       — Иошинори сказал, что господин не в себе эту неделю, — осторожно начала Юи. — Ходит сам не свой, то молчит, то злится.       — Я не хочу о нём говорить, — он постарался не обращать внимание на то, как сдавило в груди.       — Понимаю, — кивнула она, прослеживая, как его брови съехались к переносице. — Но ты не можешь сидеть здесь вечно, а глава продолжать спать на голых татами в тясицу.       Чонгук удивлённо посмотрел на девушку. Откуда ей известно?       — Учитывая то, как он боялся войти в комнату в тот день, догадаться несложно, — пояснила та.       — Получается, все знают? — юноша грустно вздохнул. — Юи–сан, что же мне делать? Я люблю господина, но не могу забыть о том, что он сотворил.       Юи ничего не ответила, уводя взгляд. Чонгук с силой зажмурился, чтобы стереть испуганные глаза Наоки из всплывшего в голове воспоминания. Последние несколько ночей он не мог спать. Стоило только закрыть веки, как лицо совершенно незнакомого юноши возникало перед ним. От обуявшей душевной боли он плакал ночи напролёт, не мог перестать мочить подушку. Он видел в Наоки себя, и от того ему становилось ещё горче. Чонгук проживал из прошлого тот страх и ужас заново, никто его не слышал, но он закрывал рот, чтобы случайно не позволить звукам рыданий пуститься в ночь.       «Я не хочу умирать».       Люди говорят, время лечит, имея в виду, что когда-то боль затихнет, оставаясь позади. Когда придёт этот момент? Когда он охладеет к произошедшему? Когда совесть ослабит тиски, позволяя дышать?       — Помнишь, ты говорил, что хочешь, чтобы господин принимал тебя за равного себе? — внезапно припомнила Юи. — Едва он это сделал, что случилось после?       — Мы были счастливы.       В доме не было никого, кроме них, около недели они просто наслаждались совместным времяпровождением. Просыпались вместе, заваривали чай и сидели в энгава, на этом самом месте. Чонгук любовался садом, Чимин — Чонгуком. До вечера выходило ничем не заниматься, но всё равно быть занятыми: едой, поэзией, друг другом. Оябун даже показал мастерство в приготовлении рисовых пирожков, какими питалась его группа солдат, если путь до ближайшего города был долгим, а ночлег приходилось проводить в лесу. В ответ он поспешил отблагодарить обедом, правда, тот немножечко сгорел, но Чимин не расстроился — рыбу он ненавидел, и подарил в награду за старания поцелуй. Всё это кажется таким далёким, будто случилось в прошлой жизни, теперь мужчина не смел приближаться к комнате и пытаться поговорить. Иногда Чонгук украдкой подсматривал из-за сёдзи в темноте на видневшийся в глубине сада тясицу. Как Чимин возвращался поздно ночью, еле волоча ноги, оглядывался, словно чувствуя его взгляд. Он каждый раз испуганно прятался, боясь, что обнаружат, но оябун не замечал, забираясь в домик.       — Он принял твои условия и не попросил ничего взамен, верно?       Юноша покачал головой, не понимая, что она пыталась этим сказать.       — Вы думаете, я всё испортил? Устроил ссору на пустом месте?       — Нет, не нужно преуменьшать свою проблему, — мгновенно оспорила его выводы Юи. — Глава совершил ошибку, несомненно. Дело в другом. Он принял твоё желание вместе с настоящим тобой, но когда пришёл твой черёд, господин столкнулся со страхом и отвержением.       Чонгук задумчиво почесал запястье по привычке, как всегда делал, если нервничал. В последнее время там не заживали маленькие, изредка пощипывающие болячки. Он грезил быть с Чимином наравне, стремился к этому всеми способами и всё же получил, что хотел. Попал в семью, начал проживать с мужчиной вместе, добился уважения, установил правила. Оябун, постепенно отрекаясь от убеждений и личных принципов, изменил привычные вещи так, чтобы он мог чувствовать себя кем–то большим. А когда пришла очередь отдавать должное, Чонгук испугался и оттолкнул его. Он ни разу не пошёл тому на уступки, но к себе требовал исключительного понимания и снисхождения. В то время как юноша выглядел праведным, он умудрялся быть самым настоящим эгоистом, а Чимин, как центральный злодей, являлся тем, кто безвозмездно старался во благо их отношений.       — Я не могу принять его настоящего, как он меня, — осенило Чонгука, и стало ещё хуже, когда Юи подтвердила это коротким кивком. — Он позволяет мне быть счастливым, чего я не могу сделать для него.       Должно быть, Чимин удручён его реакцией, потому что никогда не просил ничего взамен, надеясь, что Чонгук в один момент поймёт сам. Но этого не произошло. Отчего-то он почувствовал вину и сожаление.       — Не делай из господина святого, чтобы уравновесить его злые и добрые поступки, прими таким, какой он есть. И только через твою поддержку он научится видеть свои ошибки, а в противном случае он и останется слеп.       Юноша в чувствах бросился к ней в объятия, признательный за то облегчение, которое она принесла ему этими словами.       — Юи–сан!       Все эти дни он не мог разобраться с мыслями и найти выход. Юи, зная заранее, выждала идеальный момент, когда он будет готов не только услышать, но и пропустить правду через себя. Они обнялись, и тревога в душе улеглась. Многие года в доме ойран он ни с кем не дружил, Чимин являлся для юноши единственным близким, и кроме него только Юи смогла завоевать доверие. У Чонгука никогда не было старшей сестры, но почему–то ему казалось, что такой она и должна быть. Чуткой, тёплой и очень душевной, способной указать правильную дорогу, выслушать все смятения или элементарно быть рядом, если требовалось. Чонгук счастлив, что встретил её однажды.       — Как же мне сделать это?       — Не торопись, — она растрепала небрежные кудряшки рукой. — Если тебе нужно время на то, чтобы всё пережить, я думаю, господин даст его. Ты сам поймёшь, что готов.       — В нужный момент сердце подскажет мне? — с добрым смешком вспомнил он её наставления.       — Верно, — кивнула девушка, улыбаясь в ответ. — Слушай сердце, оно первым узнаёт, что тебе нужно.       Они замолчали, сидя в уютной тишине. Оба о чём-то думали, созерцая, как красиво опадали соцветья, словно слёзы печали, с дивных кустарников и древ.       — Даже если оно решит не прощать? — неожиданно шепнул он.       — Даже если так.       Юноша не переставал взывать к сердцу в поисках ответа, но то упорно хранило загадочное молчание. Горный ветер нёс по саду запах покидающей Эдо весны, и сколько бы Чонгук не рассыпал вишнёвые лепестки, вздымая розовое облачко в воздух, те вновь и вновь расстилались ковром у ног.

🌠🏯🌠

      — Господин? — воззвал спокойный монотонный голос, и по сконфуженной интонации было понятно, что уже не раз. Чимин нашёл взглядом ожидающего хоть какой-то ответной реакции Иошинори, сидящего по правую сторону на коленях у стола. — Вы меня не слушаете.       Ронин не вкладывал в свою речь смысла, который пытался бы как-то поддеть, лишь безобидно констатировал факт. Присутствующие в комнате солдаты молча следили за ними. Признаться, оябун действительно не слышал, думая о своём. Собрание не следовало назначать вовсе, так как он впервые не в состоянии его проводить из-за отсутствия концентрации. Мысли то представляли единый поток, то разнились, в определённый момент голова и вовсе пустела, а Чимин продолжал сверлить взглядом поверхность стола.       — Я слушаю.       — Глава клана Танэко изъявил желание посетить Вас до начала цую, — мужчина принял из чужих рук письмо, бегло прочёл. — Несколько лет назад у него произошёл конфликт с правительством. Всё закончилось миром, но сёгу́н в наказание запретил ему ввоз товара в столицу, из-за чего клан понёс значительные убытки. Он хочет попросить поддержки, чтобы Вы поручились за него сёгунату, и тот вновь дал ему позволение на торговлю.       Чимин дёрнул щекой. А Танэко не дурак, прилично губу раскатал. Другим главам борёкудан о его крепких деловых отношениях с кланом Токугава было известно, но ещё никто и никогда раньше не имел наглости использовать это в личных целях. Оябун служил тенью правительства в восточной столице, поэтому сёгун питал к нему доверие, на которое Танэко рассчитывал.       — Если он собирается приехать лишь за этим, не стоит, — Чимин краем глаза заметил, как приоткрылась дверь. Ю вошёл, привлекая его внимание, тихо нырнул за спину. — Не знаю, какой там конфликт, чьей сути он так и не поведал, что уже подозрительно, но сёгунат не вводит ограничений без надобности. Даже если я в силах замолвить слово, ручаться не стану. Это не моё дело, и уж тем более не моей семьи.       Со стороны Танэко довольно наивно просить помощи в этом деле. Чимин, недавно получивший выход к острову Садо, не пойдёт на подобный риск. Не говоря уже о том, что клан Пак при худшем исходе подмочит собственную репутацию и пострадает.       Присутствующие согласно зашумели, осуждая чужие притязания. Ю мялся рядом и, едва он чуть повернул голову, указывая этим, что готов выслушать, под шумок наклонился, сообщая долгожданные вести.       — Собрание окончено, — оповестил Чимин. — Возвращайтесь к обязанностям. Ши, ответ Танэко я напишу завтра сам.       Иошинори поклонился, выходя за остальными. Оябун взволнованно обернулся к подручному.       — Ты уверен?       — Его видели на центральной улице в сопровождении Юи–сан.       Неудивительно, что появление Чонгука не осталось незамеченным. Сколько же шума всегда наделывал этот скромняга, не подозревая о том.       — Хорошо, иди.       Подручный удалился, и оябун, до последнего держащий на лице невозмутимость, тут же отложил помятое письмо от главы Танэко. Настроя думать о делах совершенно не было. Прошло больше недели с их разговора, и вот Чонгук наконец–то вышел на прогулку. Значило ли это, что он привык? Что понял и принял, а не заскучал сидеть в четырёх стенах? Нужно ли Чимину действовать или подождать, пока Чонгук позовёт его сам? Он нашёл себя нервничающим и растерянным за этими мыслями, заламывающим от бессилия пальцы. Раньше эта уязвимость только разозлила бы, но сейчас она будто часть его, ощущать её странно и непривычно, но больше не неправильно. Порой мысли о юноше и не до такого доводили. Страх, назойливые думы, отчаяние — малая часть из испытанного обычно спокойным оябуном.       Чимин был уверен, что поступил правильно. Он как–то не задумывался о том, что было бы, если на месте жертвы, непричастной ко злу, направленному на семью, оказался бы Чонгук. К примеру, на месте того же Наоки. Оябун бы в любом случае его не знал, так что ответ напрашивался сам. Гнусный мир в таком случае потерял бы самого невероятного человека на свете, которому никто в подмётки не годился.       Горевал ли кто–то по тем, кому не посчастливилось перейти ему дорогу, когда они не вернулись домой? Лично ему даже страшно представить, что случится с ним, если Чонгука однажды не станет. Кто–то так же мог бояться потерять тех людей, как боялся потерять он.       Чимин сам над собой смеялся, над тем, как начал задумываться о вещах, которые не должны его волновать. Чонгук признанием хорошенько дал оябуну по голове. Это тяжело — испытывать всё то, что ощущали другие. Жить с золотым сердцем чересчур обременительно, но Чонгук не уставал понимать всех вокруг, разделять их боль и надеяться только на хорошее. Даже с ним. Сколько бы Чимин не гневался попусту, сколько бы не кричал, юноша принимал его обратно без каких–либо извинений, веря, что даже оябуну не чуждо милосердие.       Чимин не находил себе места. Стоило ли пойти к Чонгуку? Как начать разговор? Или тот уже давно спал? Он не узнает, если не проверит. Послать на разведку слугу? Или это слишком? Даже если не спал, он ведь мог быть ещё не готов с ним увидеться.       Кисть в руке затрещала, возвращая оябуна в окружающую обстановку. Чимин поглядел на обломки и, не сдержав нервного выдоха, аккуратно отложил подальше. Как предусмотрительно, что кистей много. Он на ощупь нашёл ещё одну, не зная, чем занять руки. Писать ответ главе Танэко завтра будет, по всей видимости, нечем.       Лёгкий стук в дверь оборвал поток новых мыслей. Собрание давно закончилось, кого принесло на ночь глядя?       — Господин, — пришедшим оказался солдат из стражи. Поняв, что господин раздражён визитом, он осторожно проскользнул внутрь. — Вам письмо.       — Что? От кого оно? — озадачено поинтересовался Чимин, принимая маленькую записку, свёрнутую в трубочку и перетянутую жёлтой ленточкой.       — Её передал юнец, сказал это Вам и убежал.       Оставшись один, он с долей сомнения развернул послание. Почерк неизвестный.       «Чонгук нуждается в Вас прямо сейчас. Если не поспешите, может быть поздно.»       От силы, с которой сердце подпрыгнуло к глотке, Чимин дёрнулся на дзабутоне. Что за чертовщина? Мужчина прочёл несколько раз, но от этого содержание письма не поменялось, в нём действительно говорилось о Чонгуке. От последнего предложения волосы на затылке встали дыбом. Такие шутки вовсе не смешные. Выросший в преступном мире оябун юмора не понимал.       Выбегая из дома, предназначенного для собраний, оябун лихорадочно высматривал видневшуюся вдалеке крышу, едва уделяя внимание дороге. Чонгук только недавно вернулся с прогулки. Что могло приключиться? Он мало ел, а его внешний вид неделю назад был немного болезненный. Неужели ему стало нехорошо?       Дома никого не было — слуги ушли. Отвергая любую странность происходящего, Чимин ворвался в комнату. Чонгук скромно сидел у открытой сёдзи на коленях в лучах полной луны и, прикрыв глаза, молился, сжимая деревянный крестик на тонкой тесёмке. На звук ударившейся об опорную балку фусума он испуганно обернулся, тут же скрывая, очевидно, дорогую для него вещь в ладони. Оябун почувствовал, будто вторгся во что–то очень сокровенное, и затормозил, глупо замерев с приоткрытым ртом.       Никаких признаков болезни он не выискал, наоборот, Чонгук выглядел намного лучше, чем в их прошлую встречу. С секунду они смотрели друг на друга: мужчина — всё ещё обеспокоенно, юноша — сконфуженно.       — Ты заболел? — решился Чимин подать голос, так как посчитал нужным сделать это первым.       — Что? — Чонгук недоумённо выгнул бровь.       — Мне пришла записка, где говорилось, что я нужен тебе.       От ничего непонимающего и немного смущённого подобным заявлением выражения чужого лица оябун даже усомнился, не приснилось ли оно ему. Из-за поспешности он боялся представиться дураком, потому что каждый день ждал новостей о том, что возлюбленный в нём нуждался.       Чонгук сначала просветлел в лице, видимо, поняв, в чём дело, но следом его щёки окрасились в красный.       — А-а-а, — он спрятал взгляд, — проделки Юи–сан.       Чимину захотелось ударить себя. Кто ещё, как не Юи, мог додуматься перевязать послание жёлтой ленточкой? И если бы что–то произошло, слуги вряд ли отправились по домам, оставляя больного юношу одного. Правду говорили: страх порождает чёрных чертей. Он так разволновался о состоянии возлюбленного, что забыл о здравом смысле.       — Вот как, — переминался Чимин с ноги на ногу. — То есть, я тебе не нужен?       — По правде, нет, — буркнул Чонгук.       Чимин попытался скрыть разочарование, надеясь, что не звучал как ребёнок, оставшийся без гостинца.       — Что же… тогда я… пойду?       Рукой указал на дверь, хотя и так понятно, что выйдет он только через неё. Желание ударить себя выросло вдвойне — он превратился в юнца, ничего не смыслящего в общении с кем–то симпатичным. Чонгук наблюдал за ним исподлобья, заправил кудряшки за ухо.       — На самом деле я не против компании.       — Мне можно остаться? — резко и неожиданно громко даже для себя, выражая желание не уходить, выпалил Чимин.       Чонгук молча похлопал по полу, приглашая присесть, и оябун не видел смысла отказываться. Опустился недалеко, обеспечивая личное пространство, отметил, как тот прижал крестик к животу. Чимин никогда его не видел и ни разу не застал Чонгука за молитвой, хотя знал, что тот веровал в Бога, значит, прятался. Неужели даже его боялся? Это недоверие неприятно кольнуло острой иглой. И в том лишь его вина.       — Сегодня полнолуние, — прошептал юноша, поднимая голову к небу.       — Как в ту ночь.       Чонгук удивлённо распахнул глаза, ведь думал, что Чимин запамятовал, как они впервые встретились лицом к лицу спустя долгие годы и просидели у сёдзи всю ночь напролёт, разговаривая. Но как это забыть, если именно тогда оябун понял, что влюбился?       — Ты думал, для меня это неважно?       — Не совсем, — ушёл юноша от ответа.       — Я помню, — их взгляды встретились. — Помню больше, чем тебе кажется.       Чимин был счастлив разговаривать с ним, как они делали раньше, пусть по большей части беседа выходила неловкой. С каждым стуком содзу о камни в глубине сада, казалось, должно быть всё менее уютно, но продолжительная тишина вовсе не давила. Он не хотел спешить, усиленно прикидывая, как лучше возобновить разговор, который привёл бы их к сути. Не зря же Чонгук разрешил ему остаться, сделав первый шаг, дальше дело обстояло исключительно за ним. Где-то на задворках сознания мужчина сделал пометку отблагодарить Юи, на чей поступок изначально разозлился. Не подтолкни она их навстречу друг другу, они сами ещё не скоро решились бы поговорить.       — Я был неправ, — Чимин старался вложить в признание ту искренность, которой долго не хватало. Она не была наигранной, он по-настоящему её испытывал. — Я долго размышлял над твоими словами и признаю, что правила неидеальны. Им многого недостаёт: справедливости, человечности.       Но сколь бы ни были искренни слова, и как бы не смягчился юноша, ситуацию это меняло мало. Сотворённые однажды ошибки следуют по пятам за хозяевами, будто верные псы, и не на все раскаяния находится прощение.       Чонгук не показал, как ему тяжело. Дорогие сердцу глаза хранили осадок от пережитой боли, но и в то же время смирение человека, что, наконец, простил себе беспомощность и слабость в миг, когда его храбрость требовалась как никогда прежде. Голос юноши тих и безэмоционален.       — Но он уже мёртв.       — Не думай, что мог помочь ему, — увидев, как нахмурился Чонгук, мужчина поспешил пояснить: — Как бы ни были несовершенны правила, по которым судили, у Наоки одна участь — остаться здесь. Живым или мёртвым. Он мог стать источником угрозы, отпусти я его на волю, а быть пленником никому не по нраву. После случившегося какое-то время ты мог бы приглядывать за ним, но посуди сам. Старший брат — единственный, кто у него остался. Ты сравнил себя с ним, и в этом вы тоже похожи. Как бы поступил ты, если бы казнили меня? Смог бы жить дальше?       — Нет, — честно ответил Чонгук и поджал губы. — Но я всё равно тебя не прощаю. Никогда не прощу.       — Твоё право, — юноша недоверчиво покосился. — Уж лучше так, чем если бы ты винил себя за то, что не уберёг, когда в один прекрасный день он бы решил с горя повеситься на ближайшей балке.       Чонгук отвернул лицо, сдерживая горящие на глазах слёзы. В какой–то степени оябун прав. Он бы никогда не простил себе смерть того, кто смог избежать её от рук жестокого палача, но умер из–за того, что Чонгук всего лишь не доглядел.       — Всё это время ты знал? Про моих родителей? — спросил он тихо, желая перевести тему. Для него это важно.       — Нет. Незадолго до возвращения Асахи написал письмо, где говорилось об этом, прочёл его буквально перед казнью. Я собирался рассказать тебе об этом наедине.       Чонгук прикусил губу, сжимая крестик в руке крепче, а потом неуверенно разжал ладонь, раскрывая с ним все оберегаемые долгими годами секреты.       — Он мамин, именно она научила меня молиться. Обычно я благодарю Бога за хорошие вещи в моей жизни или прошу хранить дорогого мне человека, пока он далеко от дома, — он несмело поднял взгляд. — А иногда…       — Замаливаешь мои грехи? — спокойно закончил мужчина за него. — Этим ты занимался, пока я не помешал?       Чонгук не увильнул, благодаря чему Чимин понял, что это так, лишь с видом невинного ягнёнка взирал огромными глазами.       — Я знаю, для тебя это глупости.       — Вовсе нет. Я не верю в то, что кто–то может покровительствовать мне с небес, но не хочу и не собираюсь заставлять тебя не верить в то, во что не верю я. В конце концов, любому человеку нужна надежда. Для тебя это Бог, для меня это ты.       Щёки юноши, не привыкшего к откровениям, касающимся чувств мужчины, покраснели. Крохотный огонёк тепла согрел грудь.       Эта реакция Чонгука взволновала так же, как и попытки того скрыть принадлежность к христианству. Оябун привык к прямодушию, привык знать его историю, настоящие мысли, поэтому ему легче понять юношу, ощущать себя раскованно. Другое дело сам Чонгук. Как вёл себя он рядом с ним? Недоверчиво, удивлённо, опасливо. Чимин так редко бывал с ним откровенен, что осторожная реакция Чонгука пробуждала в нём давно погибшую совесть.       Окинув взглядом крестик на тесёмке, он решил довериться единственному человеку, что способен понять его.       — Я никогда не рассказывал, почему Эдо стал моим домом.       Чонгук изумлённо вытаращил глаза, не веря, что он заговорил об этом.       — Я думал, для тебя это личная тема. Не для лишних ушей, — юноша почесал затылок. — Поэтому стеснялся интересоваться.       — Тебе стоило просто попросить, — хмыкнул Чимин, с горечью осознавая, что и на это Чонгук не осмеливался из-за боязни разгневать. — Хочешь послушать?       Он охотно закивал, удобно опираясь спиной о край сёдзи. Оябун не знал с чего приступить. Над какой частью жизни нужно открыть завесу? Увидев, как Чонгук с предельно внимательными, горящими глазами, будто восторженный щенок, ожидал долгожданной истории, Чимин решил начать с самого начала.       — Мой отец занимался рыболовством. В рыбацкой пристани особо выбора нет, люди зарабатывали на жизнь, чем могли. Из детства я помню воды моря, сплошь пронизанного тонкими сетями, и въедавшийся в волосы и одежду запах рыбы. С годами ремесло росло, прилавки маленького рынка ломились от рыбных запасов. Их становилось так много, что весь труд, проделанный отцом, обесценивался, еда загнивала, денег мы не получали. Удавалось что–то продать, если приезжали слуги янбанов, но за внимание боролся каждый торговец, шанс заработать был ничтожно мал. В наш дом пришла бедность. Моя мать лепила и обжигала горшки, чтобы помочь отцу прокормить семью, а я продавал их. Это приносило нам хоть какие–то деньги, поэтому она продолжала работать, забывая о сне и отдыхе. Иногда усталость сбивала её с ног, а уставшие глаза слепли, но никогда она не говорила, как ей на самом деле тяжело, потому что знала, что отцу тоже нелегко. Я не понимал, как ей хватает сил улыбаться, когда вся наша жизнь обернулась в сплошную борьбу за существование. Она ела эту рыбу так, будто не ела лишь её месяцами.       Оябун усмехнулся, вспоминая, как готов был умереть от тошноты, запихивая надоевшую до зубного скрежета рыбу в рот, чтобы утолить голод, ведь ничего другого не было, а мать с удовольствием жевала еду, говоря, что это невероятно вкусно, и благодарила отца за труд. Чонгук улыбнулся, заметив, как его взгляд потеплел при упоминании матери. Родители Чимина были очень хорошими людьми, не терявшими веру в лучшие времена. Однако радость мужчины медленно сошла на нет, отчего и он поджал губы.       — Когда мне исполнилось девять, она заболела. Работая днями и ночами в той бедности, где горсть риса на вес золота, сгорела, подобно свече, — быстро и неумолимо. Через несколько месяцев её не стало. Некому было сказать, что всё наладится, некому улыбнуться. Надежда умерла вместе с ней, — он болезненно сглотнул. — Отец понимал: обо мне больше никто, кроме него, не позаботится. Отбросив рыболовные сети, он хватался за любую работу, невзирая на её унизительность, а по ночам корил себя за то, что не сделал этого раньше и проливал слёзы по матери. Он не хотел, чтобы она умерла зазря, пытаясь прокормить единственного сына, говорил, что мы справимся со всем вместе. Пока однажды не исчез. Так я думал, а потом узнал, что его зарезали неизвестные.       Чимин поджал губы. Перед ним, как наяву, возникла картинка бедняцкой халупы. Однажды вернувшись домой, он не застал родителя дома, ни через день, ни через два тот не объявился. Будучи маленьким мальчиком, Чимин долго плакал, забившись в угол, не понимая, как отец мог так поступить. Вина из-за смерти матери напополам с обидой на отца поселились в сердце. И только через года, став влиятельным человеком в Японии, Чимин решился его найти.       Поиски закончились, толком не начавшись, — солдаты вышли на бывшего рыбака из той пристани, где он родился, который рассказал, что в замусоленном сером ханбоке старичок — то, каким он помнил отца в последний раз — давно умер. Его нашли истекающим кровью в переулке. Практически трое суток отец пребывал в бессознательном состоянии, пока не очнулся, в бреду умоляя помочь его маленькому сыну, после чего скончался. Семья рыбака похоронила старика, но сына, которым являлся Чимин, так и не нашла, поэтому через какое-то время перестала пытаться, посчитав, либо он пропал без вести, либо в агонии старик попутал.       Отец никогда его не бросал — правда после стольких лет тяготила сердце. Чимин закрылся в комнате на несколько дней, отпуская давнюю обиду, и отдал приказ, чтобы рыбак и его семья, человечно отнёсшиеся к его покойному родителю, не нуждались ни в чём. Но получил отказ со словами, что они лишь поступили по совести. Прибыв в Чосон и отыскав по указкам могилу отца, мужчина не сумел сдержать слёз, впервые за долгие года вспоминая, каково одиночество на вкус — на губах отвратительно солёное. После этого семья Пак стала тем, за что он собирался бороться, готовый любому выгрызть глотку, если понадобится.       Чимин не заметил, как долго молчал, глубоко погрузившись в марево воспоминаний, и почувствовал бережное прикосновение к тыльной стороне ладони. Чонгук заглянул ему в глаза, мягко, но настойчиво отрывая руку мужчины, с силой вцепившуюся в край деревянного настила, положил ту на свои ноги, успокаивающе поглаживая. Оябун мог поклясться, что не видел ничего более прекрасного, чем их соединённые руки на чужих коленях. Он не ощущал ничего лучше, чем его собственная рука в ладошках Чонгука.       — Не торопись, этой ночью я никуда от тебя не убегу.       Не существовало в эту секунду таких слов, которые в полной мере рассказали бы, как он сейчас тому благодарен.       — Около шести лет я жил как отброс, — решился продолжить оябун дальше. — Приходилось воровать и обманывать, учиться постоять за себя. Как-то раз, когда я впал в крайнюю степень отчаяния, прошёл слух о богатом господине, проездом остановившемся в нашем захолустье. Я не знал, кто он такой, для меня было важно не упустить этот шанс, и ночью я проник в дом, где тот заночевал. Схватив самое дорогое, что успел выискать, — какую-то серебряную безделушку — рванул прочь, не зная, что на улице меня уже приготовились брать. Столько лет выходило обращаться тенью, в последний не получилось.       У всех бывали в жизни неудачи, но Чимин тот роковой вечер таковым не считал.       — Тем богачом оказался влиятельный торговец из Японии, входящий в семью Оомори, и за покушение на его собственность мне светило, по меньшей мере, наказание через отрубание руки. В последний момент, когда лезвие катаны занесли над моей правой рукой, — он воззрился на неё, ту, что свободна от объятий юноши, сжав ладонь в кулак, — господин отдал приказ остановиться. Он не мог поверить, что кто-то смог одурачить его охрану, и поставил мне условие: либо я лишаюсь руки за деяния, либо соглашаюсь отправиться с ним.       Господин Оомори никогда не раскрывал истинной причины, почему предоставил выбор мальчишке, покусившемуся на его имущество. Он привёз Чимина в личный дом, дал образование, научил таким важным понятиям как долг, честь, отвага. Но, несмотря на доброту, предпочитал держаться немного в стороне, часто проводил время в одиночестве и не знакомил с теневой стороной семейного дела, даже если он мечтал быть старику полезным. Чимин желал приблизиться к нему, благодарный за шанс начать новую жизнь, где не приходилось красть у других, чтобы выжить, но господин лишь периодически осведомлялся о самочувствии малолетнего подопечного и уходил, оставляя после себя множество вопросов. Вскоре через слуг он узнал о сыне старика, который умер ещё ребёнком, возрастом примерно тем же, что и он, и Чимин многим его напоминал.       — Как уже можно понять, я согласился на второй вариант и вскоре покинул Чосон, где меня ничего не держало. Два года я прожил с господином Оомори в поместье и привязался к нему, будучи совсем ещё юнцом.       Внезапно Чонгук перебил:       — Тот томик стихотворений, который ты так часто читаешь… Ты сказал, он достался в подарок. Это господин Оомори подарил его тебе?       — Да, — кивнул оябун. — Чтение поэзии являлось для старика поводом побыть наедине с мыслями, отдохнуть и восстановить силы. Кроме него, никто не смел прикасаться к корешку книги, ведь не был того достоин. Он желал отдать её только родному сыну, когда тот подрастёт, но он погиб. В итоге сборник… попал ко мне в руки.       Чимин был похож на наследника Оомори и думал, что на этом всё, но подарок доказал обратное. Как бы далеко господин не держался, больше ни что не могло переубедить Чимина в том, что он дорожил им.       — Что произошло с господином Оомори? — осторожно спросил Чонгук, стараясь не задеть его чувства.       — Он связался с очень опасным человеком, задолжал большую сумму денег, и его быстро устранили. Эту смерть приняли слишком спокойно. Я не видел смысла горевать и плакать вместе со всеми, в то время как тот, кто приказал его убить, припеваючи жил дальше. Никто из рода Оомори не собирался мстить за господина. Разве это не оскорбительно? — зло рыкнул Чимин, сжав чужое колено, но потом понял, что Чонгуку может быть больно, и мягко погладил. — Я не мог смириться с этим, поэтому сбежал из семьи, привлечённый мыслью о мести. Впервые я убил в семнадцать — разбил человеку череп голыми руками, когда тот попытался в переулке напасть на такого же беспризорника, как я. Им оказался Ю. После спасения он клятвенно заверил стать моей тенью.       Чимин вспомнил того худощавого юношу, который привязался к нему, не желая уходить, и таскался попятам всякий раз, над чем он постоянно смеялся, не ведая, что в будущем тот действительно станет его верной тенью. О прошлом Ю рассказывал мало, и не любил говорить о родителях. Зато с гордостью рассказывал всем, как Чимин его спас однажды в переулке.       — Вскоре мы встретили Иошинори, вот–вот собиравшегося распороть живот по глупости. Его разжаловал сюзерен из–за обвинений от товарищей, которые были всего лишь средством слабых устранения сильного. Никто не удосужился проверить, правдивы ли они. Но он славный самурай, действующий из чести и обязательств, поэтому всё равно решил совершить сеппуку, посчитав изгнание позором. Нам едва удалось его остановить и переманить на нашу сторону. Следующим был Асахи… — внезапно для Чонгука он тихо засмеялся, из-за чего юноша улыбнулся. — Многие называют его безголовым и неспроста. Когда мы встретились с ним, он хотел… подраться.       Брови Чонгука взлетели вверх от неожиданности. Если судьбы Ю и Иошинори были трагичны, то Асахи на их фоне разительно отличался. Он и как часть семьи постоянно отличался от других.       — Он услышал о новичке на улицах и двух его товарищах, которые сеяли повсюду бесчинство, каким–то образом вышел на нас через тех, кто желал к нам присоединиться. Асахи бросил мне вызов, потому что ему было интересно поглядеть на меня, и мы сразились. Пусть он проиграл, это не помешало нам принять его. Как видишь, все четверо из нас до сих пор вместе. Нам требовалась огласка, мы делали то, что считали нужным, вокруг меня собирались люди, каждого из них я отбирал лично. Те, кто не проходил, отправлялись в кланы, именно так обо мне узнал Маоши. Через три года, когда я достаточно укрепил силы, наконец–то настал день расплаты — я вырезал сердце у человека, что приказал убить господина, и скормил дворовым собакам.       Чонгук поёжился, почувствовав подкатившую волну тошноты. Чимин состоял в семье Оомори как воспитанник, но ей совершенно не подходил, такая жизнь не для него. Он вырос на улице, обзавёлся преданными людьми, подарив надежду, что побуждала их бороться за право существовать. Не поэтому ли они так сплочены?       — Это была наша первая настолько крупная победа, её вкус всем пришёлся по душе, и мы основали клан Пак. Это случилось тринадцать лет назад, — Чимин сжал холодную ладонь Чонгука, так поддерживающе и тепло. — Я разделяю твою боль от потери близких, не думай, что тебя не понимаю. После того, как потерял дорогих мне людей дважды, я поклялся: любой, кто решит возвысить себя над семьёй, очень сильно пожалеет об этом. Я обрушу на врага такой гнев, что под его ногами низвергнется сама земля. И ты — часть моей семьи, когда дело касается тебя, речи о снисхождении быть не может.       Он обнял рукой щёку Чонгука, разглядывая любимые черты. Завораживающие, влажные глаза смотрели столь чисто, что в груди Чимина всё сжималось и переворачивалось. Нет таких слов, способных передать всё, что он к нему чувствовал.       — Я не верю в Бога, полагаюсь только на себя. На бренной земле, где все возносят молитвы для небес, надеясь на чудесное спасение, лишь я могу по-настоящему защитить тебя. И если для этого мне нужно будет стать в твоих глазах Дьяволом, я так и поступлю.       Чонгук шмыгнул носом. Чимин далёк от желания совершать добрые поступки, но готов сделать всё для его блага. Оябун не привык говорить попусту, а привык делать то, что докажет его любовь. Он хотел услышать это на словах, но сейчас понимал, что ему не нужно слышать сотни речей о любви, чтобы знать об этом. Достаточно чувствовать его тепло на щеке. Оно всегда согревало в моменты, когда он ощущал себя одиноким и неприкаянным в этом мире. Никто не был с ним так заботлив, как Чимин, и вряд ли будет. Может, пора перестать пытаться кому–то что–то доказать? Сердце оябуна не золотое, люди боялись глядеть ему в глаза, но к Чонгуку он относился осторожно и трепетно. Нужно научиться принимать его таким, какой он есть, не пытаясь изменить, потому что, кроме них самих, их больше никто не поймёт.       Он подполз к Чимину ближе, не скрывая изнуряющей тоски по возлюбленному, навалился грудью, крепко сжимая чужую спину, доверительно положил голову на плечо, тут же окунаясь в кокон из тепла и спокойствия, сотворённый руками оябуна. Чонгуку не хватало его объятий, мускусного запаха, ощущений шероховатой ткани ханбока под подушечками пальцев.       — Я хочу, чтобы ты кое–что пообещал мне, — прошептал Чимин в макушку, перебирая маленькие кудряшки на затылке юноши.       Чонгук отстранился, и оябун достал из–под турумаги какой–то предмет, лишь с виду похожий на сложенный веер, снял деревянный наконечник. Отблеск в свете луны на выглянувшем лезвии в корне поменял представление о занятной вещице, выдавая в ней танто. Оябун протянул тот рукояткой вперёд.       — Я не буду заставлять учиться убивать или сражаться, ведь тебе это не по душе, — юноша покачал головой, отталкивая холодное оружие, не собираясь принимать подобный дар, но Чимин перехватил руку и, не скрывая мольбы в глазах, вложил танто в его ладонь. — Но пообещай мне одну вещь. Если однажды я не смогу сберечь или не успею прийти к тебе на помощь, ты без раздумий защитишься.       — Чимин, я не могу…       — Я должен знать, что ты сделаешь всё возможное.       Чонгук не умел обращаться с кинжалами, ему никогда не понять, каково сделать больно другому человеку и не сожалеть об этом. Но жить с главой преступной группировки и долго открещиваться — глупо, ведь неисповедимы пути Господни. Он вздохнул, недолго думая, сжал нож. Оябун о нём слишком сильно пёкся, так ему будет спокойнее.       — Хорошо, обещаю.       Потом отложил оружие назад, снова схватился за любимого руками, отчаянно нуждаясь в прикосновениях. Он слушал тишину майской ночи, с закрытыми веками наслаждался пальцами в волосах, гладящих бережно, чуть массируя, избавляя от боли в голове. Чонгук расслабился окончательно и вовсе не ожидал, что Чимин прошепчет на ухо:       — Чонгук…       — М? — так же тихо отозвался он, утопая лицом в изгибе пахнущей мускусом шеи. Ему так хорошо, что он готов уснуть прямо здесь. Но настороженность в голосе мужчины привела его в чувства.       — Погляди…       Юноша повернул голову, осматривая сад из–под полуприкрытых век, и заметил тень на крыше тясицу. Она странно двигала головой, будто выискивая, нет ли кого здесь, но, так и не высмотрев их в энгава, встрепенулась, камнем падая вниз. Чонгук закрыл ладонью рот, испугавшись, как бы та не разбилась, однако тень плавно приземлилась в кусты азалии. Какое–то время там посидела и аккуратно высунулась.       В тени угадывались очертания большой птицы. Она брела по саду, осматривая новое место, тыкалась длинным клювом в траву. Кажется, ей всё пришлось по вкусу, тогда она подпрыгнула, смешно пробегая вперёд, замахала белоснежными крыльями, на концах отливающих чёрным, будто вот–вот готовилась взлететь. Чонгук распахнул глаза, едва заметил на её голове отличительную красную шапочку.       Они с Чимином переглянулись, безмолвно прося переубедить друг друга, что им это не причудилось. А известный по многим легендам журавль начал смешно вытанцовывать на изумрудной траве. Он пригибался, отталкивался от земли и взлетал, зависая на секунду в воздухе, снова опускаясь на тоненькие ноги. Вился, кружился волчком, забавно дёргая чёрным, пушистым хвостом, наслаждался красотой ночного сада. Чонгук хихикнул, прислонившись к подрагивающей из–за беззвучного смеха груди оябуна, чтобы наблюдать за чудесной птицей.       Не это ли самая настоящая судьба?

🌠🏯🌠

      Сегодня было замечательное утро. Цую закончился, вчера вечером прошёл последний дождь. Сырость и лень от удушающей духоты понемногу отступали. В изумрудном, напитавшемся влагой саду запели долгожданные жаворонки наперебой с голодным писком из гнезда на ветке сосны, иногда оттуда высовывались крошечные головки Ю, Аса и Ио, которые требовали как можно больше червячков. Всё свидетельствовало об обновлении, и те расцветшие гортензии, радовавшие глаз. Завтрак в такое утро в охоту.       Чонгук довольно потирал живот. Незадолго до этого он предусмотрительно ослабил пояс на талии, чтобы дискомфорт не мешал ему наслаждаться едой, а теперь изнывал от того, что переел. Удивительная разумность.       — Уф, тяжко.       — Ты съел слишком много мёда, — бубнил Чимин, убирая тарелочку со сладостью подальше. — В таком количестве даже он вредный.       Юноша закатил глаза. Будто бы вчера он не говорил то же самое! Какой толк, если спрятать мёд от Чонгука невозможно, а отказать умоляющим глазам оябуну сложно?       — Хорошо. Отныне только немного и на ночь, чтобы спалось крепко.       Мужчина сначала хотел кивнуть правильной мысли, указывая пальцем «верно говоришь», но потом медленно до него дошло, что над ним подтрунивали. Его узкие глаза сощурились, превратившись в забавные щёлочки. Чонгук так захохотал, что едва успел схватиться за край стола, опасаясь завалиться на пол. Другую ладонь он положил на грудь и тут же испуганно убрал, скорее, от неожиданности, чем от боли.       — Ой!       Чимин сразу же нахмурился, подзывая рукой.       — Иди ко мне, я посмотрю.       Чонгук безоговорочно повиновался. Перешагнув чужие ноги, уселся на бёдра — своё законное место, водружая ладони на плечи оябуна. Чимин развязал пояс, аккуратно раскрыл кимоно, оголяя грудь, где окаймлённый красноватой, уже немного сошедшей припухлостью застыл в полёте журавль — точь-в-точь похожий на тот, что находился у него над сердцем. Через сотни упрашиваний и последней обиды он наконец-то расцвёл на юношеской коже под пристальным надзором мужчины, каждые пять минут спрашивающего, всё ли хорошо и не больно ли. Первое тату столь не тревожило собственного хозяина, сколь его постоянного наблюдателя. Чонгук хихикнул, когда тёплые пальцы осторожно потрогали рисунок.       — Щекотно.       — Тебе точно не больно? — поинтересовался Чимин раз в десятый.       И юноша был вынужден так же в десятый раз повторить:       — Нет. Уже почти зажило, видишь?       Но сколько ему не говори, он всё равно будет беспокоиться. Чонгук ничего не имел против, в конце концов, не понять его сложно — опека являлась для Чимина приоритетом. Уж лучше не давать поводов тревожиться, чем изводить человека, который чувствовал ответственность за каждого члена семьи. Да и его забота юноше не претила.       Услышав ответ, оябун расслабился, нежно чмокнул повреждённую кожу, чем снова вызвал у него трогательную улыбку.       — Пусть заживает скорее.       Чонгук, не удержавшись, поцеловал мужчину, потому что тот казался ему до невозможности милым. Он готов биться мизинцем о косяки, чтобы лишний раз получить порцию любви от всегда с виду хладнокровного Чимина.       — На чём мы там остановились перед завтраком? — хитро спросил юноша, отрываясь от любимых губ. Игривость озорными искорками сверкнула в его глазах.       — Тебе всё мало.       — Не брюзжи, прошу, — закатил он глаза, мимолётно целуя Чимина ещё слаще, чем прежде. Прошептал у его рта: — Закрывай глаза, твоя очередь.       Оябун вздохнул, но сделал, о чём попросили. Он знал, что если откроет глаза раньше, чем скажут, — получит наказание и останется без ласкового воркования перед сном. Чонгук сразу же увёл его в головокружительный поцелуй. Он постоянно так делал, так как подчинение Чимина ему очень сильно льстило. Это его способ выразить благодарность. Чужой вес перестал чувствоваться на бёдрах, в последний раз ладошка юноши скользнула по плечам и исчезла.       «Раз, два, три…»       В сезон дождей особо нечем заняться, поэтому они много времени уделяли друг другу: разговаривали, изучали поэзию, занимались любовью. Когда Чимин ещё жил один, то дни в период цую тянулись невыносимо долго, но и тут Чонгук изменил его жизнь. Он просто сумасшедший: вытаскивал мужчину под тёплый ливень, босиком бежал по мокрой траве, а единожды объявил грязевую войну. В завершении чумазые они из последних сил барахтались в луже, после чего не один час пришлось отмокать в офуро, где самобытным образом и решился исход битвы, в которой, по сути, проиграть было не так уж и жалко. Подобная забава обернулась боком — Чонгук простыл, знатно Чимину потрепав нервы.              «…десять, одиннадцать, двенадцать…»       Сморённый болезнью, тот не потерял воодушевления. С огромным удивлением Чимин внимал рассказам о том, как он раньше переживал об их разнице в возрасте. Он никогда бы не подумал, что мог создавать впечатление, что для него это важно. В тайне Чонгук размышлял, стоило ли стать взрослее, серьёзнее вопреки иногда детским желаниям, дабы с ним Чимину не стало скучно. Но вскоре осознал — ему не нужно быть кем-то другим, чтобы чувствовать любовь и поддержку, и как важно быть самим собой. Настоящим. Слушая это, оябун испытывал невероятную гордость. Чонгук говорил, что когда-то желал казаться взрослым, но он уже поступал и мыслил как взрослый. Такие откровения переворачивали убеждения мужчины с ног на голову. Удобно, когда ему не смели возразить, удобно, когда делали то, чего он хотел. Только всё это, подчёркивающее власть и высокое положение, не стоило доверия человека, которого он любил.              «…восемнадцать, девятнадцать, двадцать»       Чимин никогда не ощущал себя таким живым, просто следуя за кем-то. Чонгук освещал всё в округе, пока другим, смотрящим в то же небо и наблюдавшим тот же дождь, день казался пасмурным и хмурым. Он научил глядеть на мир под иным углом. И пусть Чимина знали как строгого оябуна, не умеющего прощать или идти на уступки, Чонгук делал его другим собой.       И ему это нравилось.       — Кто не спрятался, я не виноват!