Бумажный фонарик и медный колокол

Намокнув под дождем, Поникли цветы хаги. Их жаль! Прощание с тобой Еще печальней! Ки-но Цураюки

      Вставая спозаранку, Чонгук спешил из дома, едва накидывая кимоно, пока улица безмолвствовала. Если Чимин пребывал дома — проводил с ним короткий завтрак, если дом пустовал — уходил до прихода слуг. Бабуля Тидзуру встречала с улыбкой. Он кланялся ей, здоровался с Асахи и следовал в дальнюю комнату, чтобы наблюдать, как глаза сонной Кёко счастливо распахивались при виде него. Девочка выпутывалась из одеял и мягко льнула, просясь на руки. Она не ожидала от него ни подарков, ни сладостей, только доверительно клала головку на плечо и теребила волосы на юношеском затылке.       Асахи плохо удавалось скрывать, что он не в восторге от нового жителя, ведь именно на его старушку свалилась забота о чужом ребёнке, как снег на голову. Мужчина открыто ни о чём не заявлял, но Кёко чувствовала недоброжелательность, не подходила, пугливо отступала под его взглядом за ногу Чонгука, который переживал вину и неудобство, но нисколько перед солдатом не робел. В доме главенствовал самый старший и почитаемый: бабуля их пустила, ей и выгонять. Вскоре Асахи уходил, и напряжение отступало.       Шли дни, предвещая, что в любой момент ему и Кёко суждено расстаться и больше никогда не увидеться. Через четыре дня на порог заявился Ю, своим появлением посеяв в душе Чонгука тревогу, предложил несколько вариантов, зачитывая с бумаги имена и некоторые подробности. На каждый у юноши отыскалась лазейка: то денежное состояние вызывало вопрос, то люди непорядочные. Подручный послушно кивал и обещал продолжить поиски.       Среди трёх приближённых оябуна с Ю общаться легче всего, он единственный не смотрел на него настороженно или искоса, исполняя приказ Чимина находиться в чужом распоряжении до самой передачи ребёнка новым родителям. Безгранично покорный, готовый упорно учитывать все его замечания и желания. После его ухода, сопровождавшегося глубоким поклоном, каким он чтил верховного, Чонгук жалел, что пользовался этим себе в угоду, и в то же время в мыслях мужчину благодарил за возможность оставаться с Кёко ещё чуть-чуть.       Однажды, когда уже прошла неделя с первого появления подручного, юноша как обычно бесстыже спровадил того и сам засобирался домой. Уже у входа до слуха донеслось грубое от Асахи, с которым подручный столкнулся на улице:       — Он же занимает твоё время, а ты потворствуешь!       Чонгук мигом втиснулся в дверь, прижимая ладонь к быстро колотящемуся сердцу. Они говорили о нём за спиной, чего в отношении Чимина никто бы себе не позволил. В ту секунду стало так страшно услышать ответ, ведь Ю нравился ему. Но он удивил.       — Молодой господин избирателен. Моё призвание, как слуги, оказать ему помощь.       — Ты просто стелешься, да было бы перед кем.       Юноша понуро свесил голову, жар опалил лицо. Самые близкие люди Чимина начинали пропитываться к нему неприязнью. Он мог лишь сказать, что этого заслуживал, так как не способен в отличие от них противостоять слабостям. Но больше своей никчёмности ненавидел факт того, что она сказывалась на оябуне. В мысли закрадывалось: всегда ли Асахи был к нему добр или изначально невзлюбил? Возможно, та ирония, которую он проявлял в общении с ним, вовсе не шуточная, а он этого и не понял. Картинка перед глазами поплыла, живот скрутило от приступа боли и жалости к себе.       — Ты остёр на язык, — резкий голос Ю вывел его из мутной пелены, — но не забывай следить за тем, что говорит этот рот, иначе за слова придётся дорого платить перед господином. Мы все обязаны чтить избранника, нравится тебе это или нет. В противном случае твои речи расценят как личное оскорбление. Вздумал оябуну перечить?       Неожиданно вся его покорность спала, обнажив стальной стержень. Подручный немногословен, с людьми вежлив и никогда не позволял себе терять самообладание, но сейчас он был преисполнен холодной ярости, говоря медленно и вкрадчиво. Весь он как будто возвысился над Асахи, и пусть тот являлся его товарищем, ставить под осуждение собственные действия не дозволял.       — И поумерь спесь. Не тебе меня учить, кому служить.       От удивления слёзы Чонгука отхлынули. Заступался Ю за свою честь или за него — неважно, ему достаточно того, что для кого-то он не представлял из себя балласт. Неудивительно, почему именно его Чимин назначил подручным. Ю олицетворял не столько покладистость, сколько осознанность. В душе такого человека нельзя пробудить смуты, он будет следовать изначальным замыслам до конца, ведь за свой выбор, приводящий к бедам или счастьям, готов нести полную ответственность.       Чонгук старался оставаться незаметным — никому бы не хотелось оказаться пойманным на таком недостойном занятии как подслушивание, даже если это случайность. Он так сосредоточился, что выбежавшую его проводить Кёко не увидел. По-детски милое «бу!» разверзло землю под ногами, и юноша испуганно встретился взглядом с подручным.       — Кёко! — воскликнула бабуля, выглянув с кухни. — Ты почему ещё не спишь?       Старушка засеменила к ним, чтобы забрать девочку, которая выжидающе уставилась на Чонгука с мягкой улыбкой. Маленькая проказница всего лишь притворилась, что уснула, а сама нагнала на пороге. Юноша не знал, как теперь выкручиваться, но ругать её за обман или за то, что из-за безобидной шалости он так некрасиво предстал перед Ю и Асахи в неприятном свете, не собирался. Сделано это точно не со зла. Он опустился на колени, обнимая Кёко.       — Доброй ночи, милая.       Помахав ручкой напоследок, девочка позволила бабуле увести себя в комнату. Чонгук несмело повернулся, планируя глубоко поклониться и, честно извинившись, скрыться с глаз мужчин долой. Ю опередил, не дав вымолвить ни слова, словно заранее знал, что он собрался раскаяться, и это ему пришлось не по вкусу.       — Молодой господин, позвольте, я Вас провожу.       Он оторопело кивнул и спустился с крыльца, стараясь избегать взгляда Асахи, тот, в свою очередь, неестественно застыв, не мигая наблюдал. Неловкость ситуации значительно превышала допустимую концентрацию. Зол ли он на его выходку? Считал, что первым делом Чонгук поспешит жаловаться?       — Всего хорошего, Асахи, — простился подручный.       Так же не глядя мужчине в лицо, юноша проявил воспитанность — склонил голову, хоть и не обязан в силу статуса, но обратиться по имени не решился. Среди них он чувствовал себя овечкой в стае волков.       — Доброй ночи.       Выйдя на главную улицу, Ю замедлился, не оставляя Чонгуку шанса уйти без разговора. Что его ожидало? Упрёк, выговор, речь о разочаровании? Дома сменяли друг друга, а подручный всё молчал. Через минуту его настигла некая догадка: может, он ждал его извинений?       — Господин Ю, я бы хотел попросить прощения.       В свете луны сверкнула хитрая полуулыбка.       — За что именно?       Чонгук смутился. Вопрос обозначил, что всё это время не он умно водил Ю за нос, а сам Ю позволял ему это делать.       — Я не намеревался подслушивать, честно.       — Отныне мы квиты, — загадочно протянул мужчина, напомнив, как один раз он тоже ненароком застал его под оябуном практически голым в тясицу. — Но впредь не вздумай снова просить прощения у кого-либо, помимо господина, особенно когда становишься свидетелем подобного разговора. Просто держи в голове установку, что обсуждать тебя в нелестном свете никто не имеет права изначально, даже я.       Он скрыл румяные щёки — как хорошо, что время позднее.       — Я знаю, что Вам намного охотнее быть поблизости с господином, работать с ним рука об руку, но всё это я бессовестно отнимаю, вынуждаю Вас насильно оставаться рядом со мной.       — Отныне у меня два господина, каждому я должен выражать равное уважение и подчиняться. Пусть для этого второму ещё предстоит научиться отдавать приказы, — Ю покосился на него. — В будущем этот момент обязательно наступит.       — Но господин Асахи…       Он замолчал под гнётом чувств вины и стыда. Ему бы вовек больше с ним не видеться.       — Мне дан ум, и я мыслю. Предоставлять время и быть согласным не значит попустительствовать, ведь всякая высказанная претензия в конечном итоге справедлива. Пока сам не обмолвился о том, что против замечаний, значит, я согласен. Но так же мне даны глаза, и я вижу, — от этих слов живот Чонгука скрутило. — Когда-то, когда не найдётся отговорок, тебе придётся с ней проститься. Привязываться к кому-то — нормально, но привязываются слуги, господа — не должны.       Чувствовать себя пристыженным вошло в привычку. Словно все вокруг сговорились по очереди поучать его: бабуля, Чимин, Ю. Кто в следующий раз? Торговец на рынке? Мальчишка Акихиро? Маленькая девчушка в розовом кимоно? Любой мог начать его науськивать, что разочаровывало и злило, поскольку показывало, как Чонгуку на самом деле ещё далеко до настоящего присваивания нынешнего социального статуса. Подтверждала это и форма обращения подручного наедине, тогда как при посторонних он проявлял почтение, а юноше не хватало уверенности возмутиться бесцеремонности. Утешало, что она, по крайней мере, не несла уничижительный характер.       Мыслями Чонгук уходил всё дальше в дебри. Ему тяжело представить оябуна, которого кто-то пытался построить, а вот себя — с лёгкостью. Он заслужил уважение Чимина, но на том его путь в семье Пак, к сожалению, не закончился. Мало слыть среди её членов вежливым избранником верховного, необходимо стать кем-то, кто будет ему равным, и не только потому, что его нарекли господином. «Как?» задавался он вопросом. Пока ответ аки ловкая змея ускользал.       Подручный проводил до дома и исчез в темноте.       На следующий день Чонгук неохотно вставал с футона и как мог растягивал завтрак, не торопясь уходить. Где-то там его ждала Кёко, но появление в доме бабули предвещало новую встречу с Асахи, перед чьими глазами маячить желания не было. Он рассчитывал немного подождать, чтобы к моменту его прихода того дома не очутилось, однако странное поведение не скрылось от Чимина. Заметив, как медленно он поглощал пищу, точно без аппетита, мужчина нахмурился, а когда тарелочка с мёдом к концу трапезы так и осталась нетронутой, обеспокоенно накрыл его ладонь на столе.       — Тебе дурно?       Юноша очнулся — вот уже пару минут он сверлил взглядом рисовые пирожки, вместо того, чтобы есть их — через силу заставил себя улыбнуться, надеясь, что прозвучит достаточно убедительно.       — Всё хорошо.       Он впервые ему лгал. Наверное, по этой причине Чимин замялся, не зная, как отреагировать. Толком два слова не связав, юноша убежал, чтобы не вызвать ещё больше вопросов; оябун подозрительно проводил его спину. Как он и уповал, едва добрался, Асахи уже отправился по делам.       Целый день Чонгук возился с Кёко. От природы она мирный и тихий ребёнок, неприхотливая, чуткая, занятия находила под стать: рисовала на земле тонкой хворостинкой или старательно разглаживала одежды куколки, смастерённой из прочного сучка и старой бабулиной тряпки. С местными детьми она не торопилась заводить знакомств, предпочитая отсиживаться на коленях юноши. Расположившись в энгава, где знойному солнцу их не достать, они наблюдали, как те запускали в небо воздушного змея.       — Мама, — она обернулась, вперив в него взгляд необыкновенной красоты чёрных глазищ.       — Что? — он так привык к её молчаливости, что сначала подумал, будто ему почудилось.       Она повторила:       — Мама…       Что Кёко желала этим сказать, Чонгук не разобрал. За полторы недели она ни разу не обмолвилась о матери. Скучала по ней? Пыталась понять, где она и почему так долго не приходила? Из-за этого девочку не терпелось окружить ещё большей заботой, но его любви, как бы он ни хотел, всегда будет недостаточно.       Из-за угла выскочил белый пёс — Моти, когда-то давно пригретый бабулей Тидзуру. Он привязался к ней на рынке, привлечённый запахом еды в её свёртках, угостился данной из доброты вяленой рыбой, а потом пошёл провожать, так и добрёл до ворот, где его постарались отогнать солдаты. В итоге старушка забрала беднягу жить у себя во дворе, так как тот ни в какую убегать не собирался. На его появление Кёко отреагировала как обычно: взвизгнула, с ногами шустро забралась к Чонгуку на бёдра и вжалась в грудь, спасаясь от животного в защищающих объятиях. Почему-то с первой встречи у Моти и Кёко знакомство не задалось, точнее, собака являлась слишком любвеобильной, так и норовила подлезть под руку или прижаться бочком к голени, уповая на ласковое слово или поглаживание. Девочка же не понимала, что та от неё жаждала получить, постоянно зазывно гавкая и мечтая лизнуть руку.       Юноша поприветствовал лохматую собаку почёсыванием за ушком и осторожно отогнал, второй рукой придерживая Кёко, готовую залезть на голову. Моти послушно отошёл, наблюдая издалека, хвост его радостно шлёпался о землю, но играть с ним было некому, поэтому немного погодя он умчался к соседским ребятам, заливаясь лаем на парящего в небе змея.       К вечеру детвора разошлась, Моти побрёл отдыхать на любимой лежанке. Чонгук мирно покачивал задремавшую Кёко, когда подошла бабуля Тидзуру, приглашая на ужин. Он сначала собирался отказаться, но так и не осмелился, побоявшись тем самым обидеть, тогда они втроём сели за стол. В очередной раз потормошив не отошедшую ото сна малышку, чтобы скормить ей ложку риса, Чонгук услышал шум у входа. В дом вошёл Асахи, за ним — Ю, но без бумаги — его главной причины появления. Что-то странное прослеживалось в поведении первого мужчины, подручный же предстал привычно невозмутимым.       Они оба были любезно приглашены за стол. Как назло, Асахи сел напротив, но, несмотря на опасения Чонгука, не прожигал взглядом и ничего не говорил, словно наглотался воды. Разговорить его даже бабуле не удалось, чего в жизни не бывало, так что беседами её тешил Ю. После ужина мужчина скрылся в собственной комнате.       Укладывать Кёко не пришлось, девочка уснула мгновенно — свежий воздух хорошо повлиял на её сон. Собираясь домой, уж чего Чонгук не ожидал, так это того, что подручный будет ожидать его снаружи. Чуть отойдя от дома, он решился поинтересоваться.       — Что произошло с господином Асахи? Мне показалось, он удручён.       — Получать наказание всегда неприятно.       Юноша на секунду притормозил, растерянно заглядывая в глаза мужчины.       — Неужели… — чужое молчание подтвердило догадки, на что Чонгук непроизвольно повысил голос, где проклюнулся зачаток гнева: — Вы сказали Ему! Зачем?!       О хладнокровии Ю ходило множество легенд, ему под стать поговорка «спокоен, как удав». Он продолжил путь, как ни в чём не бывало.       — Пастух должен знать о каждом шаге своего стада, если оно противится — сечь кнутом. Господин всего лишь указал Асахи его место, тот, как и положено, покаялся.       Что-то в Чонгуке сжалось и замерло. Оябун не должен из-за него подвергать наказанию человека, с которым дружил тринадцать лет, это неправильно. Как сильно они поругались? Каким было наказание? Знают ли остальные солдаты из семьи? Как это скажется на верховном и Асахи? Сотни вопросов кружились в голове встревоженными птицами. Доставлял беспокойство и тот факт, что Чимин догадался, почему он утром был сам не свой и по какой причине солгал.       Лицезрея смену эмоций на его лице, Ю взялся пояснять:       — Ты, верно, не понимаешь сути развернувшейся проблемы. В последнее время самые приближённые начинают переходить границы. Асахи не запрещено быть чем-то недовольным, но, вместо проявления честности и открытости, как у нас принято, он копит в душе злобу, которая, в конце концов, отравит его. В один момент её станет достаточно для самых смелых и дерзких поступков. Злоба неуправляема, она, как пламя, — безудержно поглощает всё, что заставляет её гореть, пока не остаётся жалкая горстка пепла. Людская натура до смешного проста и поистине стадная: коль решит одна овца, что степная трава славнее луговой, остальные последуют за ней. А за пределами этих стен только и ждут, когда же вспыхнет пламя.       В сравнении подручного мятеж представлял собой беспринципный огонь, Чонгуку же это напомнило о том, как сотни маленьких рек устремляются в одном направлении и в конечном итоге впадают в море, образуя и восполняя его своими водами. Без рек не быть морю, потеря любой из них скажется на его благополучии. Чимин питал силу в сплочённости и вере собственных людей.       — Вы сказали приближённые.       — В силу страстной натуры на Асахи изредка находит дух своенравности, с чем мы все давно миримся, но чего господин не ожидал, так это того, что Иошинори с некоторых пор начнёт предаваться сомнениям. В том он признался сегодня сам и склонил голову, желая очиститься от этой скверны через наказание. Порядочность — его второе имя, благодаря ей он добился расположения господина, и тот позволил ему выйти сухим из воды, — Ю хмыкнул, пребывая в коротких раздумьях. — Ирония заключается в том, что таким образом он наказал Иошинори куда жёстче. Совесть изведёт его до смерти, она — его дарование и одновременно самое страшное проклятье, — японец повернулся к нервному юноше, его настрой Чонгуку не понравился. — Ты выказываешь им слишком много милости, когда нужно проявить характер. Господин поступает как должно, защищая тебя, поскольку избранник неприкосновенен. Твоя фигура касается лишь оябуна, и ему решать, какие жесты в твою сторону непозволительны и что вправе считаться оскорблением. Преподавая урок, он обличает необходимое умение держать людей в ежовых рукавицах, ведь от него как от главы ждут уверенности и жёсткости. Не обесценивай эти усилия, лучше мотай на ус, однажды тебе это пригодится.       Чонгук послушно кивнул, более не поднимая этот вопрос. Придя домой, он бросился в комнату, где в тусклом свете на футоне восседал оябун, погруженный в бумаги с головой. Рядом с бедром мужчины на полу стояли кувшин и маленькая чашечка, к которой он потянулся, но его появление застало того врасплох. Чимин посмотрел поплывшим от усталости взглядом, ровно произнёс:       — Вернулся?       Юноша виновато поджал губы — в последнее время он так мало бывал дома, что совсем не заметил, как Чимин закопал себя в делах. За душевными метаниями позабыл, что у него тоже могут быть проблемы, например, волнения среди членов семьи, разочарования, возникающие в случае кратковременной потери уверенности в самых близких товарищах. Сегодня он наказал двух друзей, даже если один из них сам того просил. Последние полторы недели жизнь оябуна — это постоянная борьба за право доказать отсутствие потери железной хватки.       — Ага.       Пройдя внутрь, опустился рядом на футон, как тут же до него донёсся совсем лёгкий, ненавязчивый запах саке — отлично, сколько Чонгук пропустил, что кое-кто уже работал под алкоголем. Нет, работа — предлог. Чимин за видимостью занятости запивал расстройство в одиночестве и делал это так умело, что даже он бы не догадался, если бы не знал о произошедшем. Возникал закономерный вопрос: кого сегодняшняя ситуация подкосила больше — Асахи и Иошинори или Чимина.       — Всё хорошо? — умело скрывая внутреннее состояние, поинтересовался мужчина. С виду он выглядел так же отстранённо, как и всегда, когда вникал в бумаги.       — Да, — сердце сжало в тиски. — Как прошёл день?       — Нормально.       Предсказуемо он не стал говорить, что подавлен. То ли не желал представать кем-то, кто нуждался в утешении, то ли из-за того, что Чонгук отдалился и теперь имел другие заботы. Это ощущалось так, словно их миры перестали крутиться друг возле друга, и мысль эта разлилась в груди ноющей болью.       Он отставил кувшин с саке, чашечку, следом аккуратно отнял документ, откладывая его подальше. Чимин не воспротивился и ничего не сказал, когда он опустился сверху. Сегодня, вопреки всему, что делал с момента переезда, он собирался показать, каким мог быть хорошим и благодарным мальчиком, достойным всех потраченных усилий. Банный халат оябуна уже был распахнут на груди, открывая вид на прекрасного журавля, связывающего их воедино. Чонгук накрыл пальцами тонкие линии, складывающиеся в рисунок птицы, нежно поглаживая каждую и неотрывно глядя возлюбленному в глаза.       — Я люблю тебя.       Он постарался вложить всю силу в эти слова, потому что произносил их так давно, что уже и не помнил, после чего закрепил их поцелуем. Трепетно оглаживая скулы мужчины, вдыхая мускусный запах, Чонгук ощущал, как скучал по нему. Всё же последний их разговор о Кёко повлиял на юношу: он не злился на Чимина, не винил в том, что из-за его настоятельств девочке не суждено остаться рядом с ним, но избегал любой близости. Что-то в нём сдерживало его от ласковых слов и объятий, не давало как раньше искать чужого тепла.       Чимин был неотзывчив, поначалу отвечал лениво, но чувственный напор расслабил его, увёл гнетущие мысли в другое русло. Он зашуршал его одеждой, избавляя от кимоно, и сам раскрылся для Чонгука, давая снять с себя халат и обвить руками шею. У юноши перехватило дух, когда оябун ловко поменял их местами, укладывая его спиной на тёплый футон, и, не дожидаясь, пока он опомнится, поцелуями спустился по груди. Чонгук лишь успел зарыться пальцами в чёрные волосы, как голова Чимина уместилась между его бёдер, выудив из него первый стон.       На стене сплелись две тени, крохотный огонёк от единственной свечи заколыхался, причудливо их волнуя, и погас, погружая комнату во тьму.

🌠🏯🌠

      Чонгук знал, что поступал неправильно, но соблазн оказался велик, как и самообман, которым он тешился. Ничто так не доставляло ему удовольствие, как факт нахождения Кёко в их с Чимином доме. Сладкая иллюзия, где они трое жили счастливо, пробуждались от её робких похлопываний о плечо, за разговором о предстоящих планах разделяли завтрак и, заливаясь звонким смехом, плескались водой из пруда в саду. Далёкая мечта — призрак, оживший трепещущей бабочкой, чьё очарование разрушало отсутствие оябуна, пребывающего в неведении о его попытках воплотить её в жизнь.       Страх быть пойманным нездорово притупился. Ни один зверь намеренно не шёл на риск, руководствуясь внутренней интуицией, в отличие от него. С другой стороны, ничего ведь страшного Чонгук не совершил, приведя девочку домой, не спросив перед этим разрешения. Ему достаточно знания, что Чимин против, но, в конце концов, никто его не заставлял участвовать в происходящем. И разве существовал у них когда-либо запрет приглашать гостей?       Ему совсем не стыдно, что, узнав об отъезде мужчины, он первым делом подумал о Кёко и возможности в тайне провести с ней день без косых взглядов Асахи, в назидание сидящего дома и мающегося неопределённостью и виной за своё поведение. Он не признался Чимину, что знал о конфликте, причиной которого являлся, не спросил, почему Асахи и Иошинори не показывались последние дни, так как не желал досаждать или как-то косвенно выдавать Ю. Чонгук старался больше не отлучаться, не давал ему чувствовать себя одиноким, и хоть оябун не признавался, чужая ласка и любовь утешали его по ночам. Необходимо было время, чтобы вновь пустить корни в неустойчивую почву. Через три дня всё вернулось на круги своя, по крайней мере, так выглядело со стороны, и, когда пришло важное письмо (имя отправителя он не назвал), Чимин немедля отбыл с Ю, развязав ему руки.       Никто не смел их потревожить с тех пор, как Чонгук привёл девочку, слуги послушно держались на расстоянии. Они осмотрели прихожую, вместительную кухню, купальню с огромной о-фуро и все гостевые комнаты, где Кёко восторженно осматривалась. Но больше всего ей пришлась по душе хозяйская спальня с расписной сёдзи, ведущей в изумрудный, наполненный пением птиц сад, откуда доносился стук содзу, с живописной бёбу в углу, оттеняющей бонсай из айвы, и токонома у дальней стены, где в окружении изделий из дерева дотлевали ароматические палочки.       — Тебе нравится?       Впечатлённая Кёко плюхнулась на мягкий дзабутон с деревянной спинкой — оябун вряд ли бы оценил уровень её манер, но Чонгук ничего не сказал, повторив за ней.       В обед слуги накрыли на стол, сообщая недавние городские новости, доходящие до них с неким опозданием через членов семьи, приобретающих на рынке продукты. Девочка тихо сидела рядышком, горящими глазами рассматривая щедрые яства, — бабуля хорошо её кормила, но такое разнообразие она видела впервые — и аккуратно жевала рисовые пирожки, иногда не без помощи юноши отхлёбывая из чашечки.       Вдоволь насластившись угощениями, они отставили тарелочки, немедленно убранные прислугой. Чонгук подозвал одну из девушек, бережно держащую резную шкатулку.       — Кёко, у меня для тебя подарок, — она заинтересовано склонила голову набок. — Я попросил Момо-сан кое-что купить. Ты не против?       Девушка выложила на стол содержимое ларца: шёлковую ленту, шпильку с круглым навершием из нефрита и серебряную бира, озарившую комнату десятками сверкающих лучиков, отражённых от развевающихся металлических пластин. Украшения сразу же заинтересовали Кёко, она придвинулась, собираясь их потрогать, но скромность не позволила. Ласково улыбнувшись, Момо поманила рукой и выудила из-за пояса припрятанный гребень.       Расчесав детские чистые волосы, она принялась собирать их в пучок, попеременно захватывая пряди с разных мест, умело те фиксируя. Вскоре на голове Кёко красовалась аккуратная причёска, какую Чонгук наблюдал у девушек-горожанок в последний свой визит на рынок. Момо красиво завершила ту, добавив принесённые украшения. Вставив бира последней, она заключила:       — Готово.       Малышка обернулась к юноше, ища его одобрения.       — Красивая, как цветочек, — он умилительно хихикнул в рукав одеяния. — Спасибо, Момо-сан, ты можешь идти.       Этот день был похож на одну из тех грёз, которой он бредил перед сном. Они оба идеально вписывались в такую жизнь: размеренную и мирную, цветущую в шелках и дивных интерьерах. Словно кто-то переписал историю, и вот сейчас у порога заслышатся знакомые шаги — Чимин после долгих дел возвратился к семье и уюту. Он рассмешит Кёко, разыгравшуюся от долгого ожидания, обнимет и поцелует томящегося разлукой Чонгука, вечер сменит ночь, и они, уложив ребёнка спать, предадутся любви в спальне. Словно и нет всех ссор и пререканий, нет стерегущих угроз за пределами ворот. И пока оябуна не было дома, он словно опаздывал на ужин, но спешил вернуться.       Чонгук забыл о том, что ложь на то и сладка, чтобы дурманить человеческий ум, и дать ей возобладать над истиной всё равно, что пригреть змею на груди. Чем ближе её держишь, тем больнее от укуса и смертоноснее яд. С уходящим днём, когда никто другой не мог развеять придуманный им морок, у́же делалась на шее юноши петля.       Сплетённые венки из дикоросов вяли у порога, разбросанные по полянке, стыли в закатных лучах игральные камешки. Кёко устало зевнула в третий раз, умостившись на его руках, убаюканная стрёкотом цикад в саду, где они любовались взошедшими после долгих усилий лотосами. Видя, как она медленно от сонливости следовала за ним, Чонгук принял решение, от которого его так же никто не мог отговорить — попросил слуг приготовить ванну и ближайшую к его комнату. Девочка была рада переночевать в красивом доме рядом с ним и безоговорочно доверилась рукам Момо.       На Эдо быстро опустилась ночь, Чонгук заботливо уложил девочку спать и отправился к себе. Он долго не мог уснуть, не в силах побороть взбудораженность, которую ему подарил насыщенный день, и, стараясь не думать о том, что завтра это закончится, прилёг на чужую половину, вдыхая въевшийся в хлопковую ткань запах Чимина. Жаль, он не здесь. Спать одному Чонгуку не нравилось, так как в эти моменты его одиночество ощущалось куда острее, чем днём: у него были слуги, пусть они и занимались делами, не утруждая себя разговорами со скучающим господином. Возникшая мысль, что в соседней комнате кто-то есть, неожиданно успокоила его.       Он почти забылся сном, когда в коридоре скрипнул деревянный настил, спустя мгновение осторожно отворилась фусума. Кёко заглянула за перегородку, испугавшись, что разбудила, и робко замялась, стоило ему сесть на футоне. Она так и не заговорила с того дня ни разу, но, чтобы понимать её, юноше не требовались слова.       — Не спится на новом месте? — деликатно шепнул он, получив кивок.       Чонгук понимал, дело не в том, что ей необходимо привыкать к смене обстановки, — у бабули девочка не испытывала проблем со сном или адаптацией даже в первые дни пребывания в семье. У них одна причина для бессонницы — некомфортно находиться в огромном, но пустом доме. И дело тут не в безопасности: он охранялся в три смены, куда ни плюнь подобный тени караул, совершающий обход ежечасно, даже самому проворному убийце не проникнуть в его охраняемый двор, за которым в отсутствие оябуна наблюдали строже. Но внутри него жизнь замирала с прибытием ночи, его пустые коридоры и комнаты будто покрывались пылью из-за ненадобности.       Отбросив одеяло, он мягко улыбнулся.       — Хочешь, можешь поспать со мной?       Кёко прошмыгнула внутрь, присоединяясь к нему на футоне. Чонгук освободил место, где обычно лежал сам, укрыл так, чтобы ноги не озябли от садового ветра, проникающего через приоткрытую сёдзи. Он вспомнил, как в детстве после побега боялся спать один, опасаясь, что люди, однажды ворвавшиеся к ним в дом, каким-то образом отыщут их снова, и родители укладывали его меж собой, чтобы мягко гладить по голове, пока он не успокоится. Отныне в нём самом искали защиты, и Чонгук ощущал полную готовность дать её.       Бережно прижав девочку к себе, он коснулся поцелуем темени, словно это что-то обыденное. Касаться её таким образом казалось правильным.       — Я рядом. Ни о чём не беспокойся, — и она действительно уснула, чего не скажешь о Чонгуке.       Удивительно, какого уровня удовлетворения он достиг, близкого к тому, когда Чимин привёл его в семью. Он обретал и принимал новую часть себя, более глубокую, проницательную и взрослую. Всё складывалось донельзя замечательно, так что любая нравственная дилемма откладывалась на потом.       Рано утром Кёко разбудила его из-за зова природы, и сонному Чонгуку пришлось повиноваться. На кухне тихонько шумела госпожа Хикари, главная слуга, преданная и умная тётушка. По выходным она приходила первая из всех сверить продукты перед походом на рынок и лично готовила вкусный завтрак, которым Чимин любил наслаждаться в тени энгава, щедро вознаграждая женщину дополнительной монетой.       — Доброе утро, молодой господин. Вы рано.       Освобождая от объяснений причины, Кёко пробежала по коридору на кухню, ласково схватившись за его запястье.       — Доброе утро, госпожа, — он почесал затылок, осознавая, что предстал перед ней с всклокоченными волосами. — Знаю, что прозвучу странно, но не могли бы Вы не рассказывать господину, что я привёл Кёко?       Она разделила рисовую муку надвое и посмотрела ему в глаза.       — Соврать господину?       — Н-нет, — Чонгук замялся под прямым взглядом, — просто недоговорить, если он вдруг поинтересуется, чем я был занят.       Женщина задумчиво нахмурилась.       — Я бы не хотела, чтобы от меня что-то держали в тайне в собственном доме люди, чьим словам я доверяю. Это огорчит господина.       Юноша ощутил, как внутренности скрутились в тугой комок. Теперь его поступок казался ещё более несправедливым по отношению к оябуну, но отступать поздно.       — Прошу Вас, он рассердится куда больше, если узнает.       — Злость мимолётна. Обида снедает до основания, — она заметила его поникшие плечи и в стыде опущенные ресницы. — Я сделаю это, потому что господин приказал прислушиваться к Вам и во всём повиноваться перед уходом.       Что? Чимин передал управление домом и слугами ему? Он не знал. Ни о чём таком никогда не было речи. С каких пор госпожа Хикари выдавала его секреты?       — Пусть это будет на Вашей совести.       Лихорадочный жар охватил набожного Чонгука, ему мигом захотелось сделаться крошечным. Он пообещал, что всего один раз позволит себе вольность, проведёт с Кёко завтрак, ближе к обеду, перед возвращением Чимина, отведёт её обратно к бабуле, и тот ни о чём не узнает.       — Спасибо, — Кёко потянула его за палец по направлению к комнате, он поддался, лишь задержавшись на секунду. — Когда придут остальные, не могли бы Вы послать кого-нибудь за Юи-сан? Пусть подоспеет к чаю.       В последнее время они мало виделись, Чонгук днями пропадал у бабули, а звать девушку к ней домой достаточно нагло с его стороны. Асахи и так с трудом терпел посторонних, не появляясь до вечера, чтобы не расстраивать Тидзуру и не гневить оябуна, чей приказ он проявлением открытого недовольства норовил подвергнуть сомнению. Это ещё одна причина, из-за которой юноша решился провести день с Кёко в собственном доме — теперь Асахи в заточении, обстановка могла накалиться.       — Будет исполнено. Что-то ещё?       Чонгук повернулся к девочке, заинтересованно разглядывавшей сундук с пряностями.       — Сегодня, пожалуй, нам понадобится две миски мёда.       Они быстро покончили с завтраком и, пока заваривался чай, решили пройтись по саду. Солнце в эти дни нещадно палило, к полудню не продохнуть, так что выходить лучше утром или вечером. Под кустами отцветающей азалии их внимание привлёк шорох — там, скрываясь от жары, копошился жаворонок, добывая червячков для птенцов. В нём он узнал Чима. Приложив палец к губам, Чонгук уступил место девочке, аккуратно заглянувшей под листву. Жаворонок поздно заметил наблюдателей и вспорхнул на сосновую ветку.       Когда солнце поднялось выше, юноша позвал Кёко в дом, беспокоясь о её самочувствии. Чай давно стыл на столе, а его в такую жару стоило пить горячим на свежем воздухе. Слуга, отправившаяся за Юи, всё ещё не явилась, ни с девушкой, ни без неё.       — Где же она? — малышка вопросительно потянула за кудряшку, сидя у него на руках. — Хотел тебя кое с кем познакомить. Видимо, задерживается.       Они сели за стол. Слуги разлили чай и разложили сладости, удаляясь из комнаты. Чонгук пододвинул мёд.       — Попробуй, это вкусно.       Кёко макнула палец в тарелочку, игнорируя маленькую ложечку рядом, чем вызвала его умилительный смех. Он, придержав рукав, зачерпнул немного сладости и накормил сам. Её глаза распахнулись от неожиданно яркого вкуса — точь-в-точь такая же реакция, как у него в первый раз.Тогда Чимин кормил его с рук, позволял вдоволь есть каштанов и хурмы, но драгоценный мёд пришёлся Чонгуку по душе больше всего.       Он не мог перестать любоваться тем, как она восторгалась любыми незначительными вещами, взирая преданными, блестящими от интереса глазами. За столь короткий срок она привыкла сидеть на его руках, внимала вдумчиво-неспешной манере разговора и кротко отвечала по-своему — милыми жестами, непосредственными выражениями лица вроде недовольного надувания щёк и сладкой широкой улыбки до проглядывающих ямочек. Кёко замечательный ребёнок. Сейчас Чонгук понимал Чимина. То, какой он воспринимал её, оябун видел его. Сердце щемило от нежности. Любовь расцветала в нём, как сад в период летних ливней.       — Как тебе у нас, Кёко? Нравится?       Юноша несмело поглядел поверх чашки на девочку. Это вопрос чисто из любопытства, не более, верно? Они всегда интересовались у гостей такими вещами. Кёко отставила чай в сторону и кивнула, чем заставила его сердце пропустить удар.       — Ты бы хотела… жить здесь?       Ответная лучезарная улыбка, сказавшая ему больше любых слов, осчастливила Чонгука. Он, не сдерживаясь, подсел ближе, заключая Кёко в крепкие объятия. От детских волос пахло травами, какими вчера перед сном омывала её Момо. Их аромат окутал его, навсегда связав этот момент ликования с душистыми нотками.       — Я бы тоже этого хотел.       Посторонний звук у двери привлёк его внимание. Слугам не стоило видеть их момент единения, но Чонгук не отсел дальше, лишь отстранился, ласково погладив малышку по голове. За перегородкой виднелись очертания тени постороннего. Не успел он поинтересоваться о Юи или слуге, отправившейся за ней, вошедший дал о себе знать.       — Мило.       Тело задеревенело от этого голоса с равнодушной интонацией. Чонгук вцепился ногтями в ладонь, жар, круживший голову, сошёл с его висков, весь он мертвенно побелел. Медленно оябун вышел к ним, без особого выражения осматривая накрытый стол. Вот их взгляды скрестились, и Чонгуку стало невыносимо дурно. Такого осуждения ему никогда не доводилось испытывать на себе. Именно сейчас перед ним стоял глава, но никак не Чимин.       — Проглотил язык?       Он затравлено наблюдал за мужчиной, бесшумно крадущимся, словно зверь на охоте, готовый с минуты на минуту наброситься, и действительно не мог выдавить хоть одно слово.       — Давно ты…       — Четверть часа как, — Чонгук побледнел ещё сильнее — он всё это время стоял у входа? Чимин будто слышал его мысли. — Да.       Кёко, как чувствительный лун, уловила перемену ветра и заёрзала у его бока, становясь мишенью чужого интереса. Невозможно было понять, что именно он испытывал, застав её здесь, но что бы это ни было — вряд ли хорошее. Неожиданно его взор заострился.       — Чимин… Прошу, не надо. Мы просто провели время вместе. Что в этом такого страшного?       Лицо оябуна, наконец, оживилось: он дёрнул головой, смотря на него с расстройством и обидой. Интуиция подсказывала — это далеко не примитивная ревность. Чонгук и сам себе сделал хуже — зачем он это сказал, если знал, что виновен. Стыд оковал терновыми путами, до тошноты задушил по горло. Ему ведь самому когда-то было неприятно стать заложником недосказанности. Только если у Чимина была причина скрывать правду — его защита, какая причина у Чонгука?       — Ты не понимаешь. Прискорбно, — загадочно сказал мужчина.       — Господин, — юноша вздрогнул от тихого голоса слуги где-то у входа, — жена господина Синдзо всё ещё ожидает у порога.       — Пусть войдёт.       Говоря со слугой, Чимин не отрывался от него и, даже когда появилась запропастившаяся Юи, не повернул головы. Она глубоко поклонилась главе.       — Возьми девочку и иди к бабуле Тидзуру. Дорогу найдёшь.       Юи бросила жалостливый взор, приветствуя Чонгука кивком головы, доверительно протянула ребёнку руку. Кёко вопросительно посмотрела на единственного человека, которому доверяла, и он попытался искренне улыбнуться, чтобы она не боялась. Они обе покинули комнату, слуги задвинули за ними фусума, вскоре едва слышной поступью удаляясь прочь.       Юноша поднялся, собираясь выйти навстречу, но был остановлен одним взглядом. Он старательно сглотнул волнение, осевшее комом в горле. Ему понадобится всё мужество, потому что таким злым оябун давно не был, в последний раз во время казни Маоши.       — Мне кажется, ты начал забываться, — процедил Чимин на грани злости и огорчения. По правде, нельзя определить, что им управляло больше в данную минуту, — он точно готов сорваться на крик, но непреодолимая горечь мешала. В дни после ссоры, ровно до отъезда, ему железными усилиями приходилось сдерживать себя, гасить вспышки зарождающейся агрессии, ведь тогда юноша его утешал, приструняя горячий нрав, но для того, чтобы пёс, которого долго и мучительно дразнили, сорвался с цепи, достаточно одного маленького повода. Чонгук боялся, что мог стать им. — Мы так не договаривались.       — Прости, я не поставил тебя в известность, что приведу Кёко к нам, — признаться, он вообще сдерживал себя от вопросов или нудных диалогов в попытках не подливать масла в огонь.       — Просто не думал, что я вернусь и застану вас здесь?       Слова оябуна, пропитанные хорошо скрытой яростью и раздражением, точно лезвие рубили сердце Чонгука.       — Конечно же, нет, — с трудом солгал юноша.       Про себя он умолял Бога обернуть его пылинкой или ничтожным предметом. Куда больший стыд обуял разум, ведь ещё утром он просил госпожу Хикари не выдавать его секрета. Краска предательски залила лицо, шею и уши, глупо считать, что это осталось незамеченным.       — Привести её сюда — плохая идея, — Чимин нервно прошёл вглубь комнаты, резко разворачиваясь. — На что ты рассчитываешь? Что я разрешу ей здесь жить?       Он хотел возразить, но был ли в том смысл, если весь разговор подслушали? Чонгук чувствовал себя смущённым и растерянным тем фактом, что Чимин не дал знать о своём присутствии сразу, как только вернулся, а молчаливо стоял под дверью. Он судорожно пытался вспомнить, не наговорил ли ещё чего.       Все его фантазии обратились в пепел, с подачи мужчины развеянный по ветру. И вместо признания вины он по-глупому решил обелиться, однако неумелому обманщику плохо удавалось искусство лжи.       — Ты всё неправильно понял, — Чонгук не осознавал, как со стороны выглядело это нелепое оправдание, когда его в буквальном смысле уже поймали за руку, и слепо топил себя. — Я объясню, если позволишь.       — Какой в этом смысл? — повысил голос оябун. — Кормишь изворотливыми речами, желаешь быть понятым, в то время как мои доводы сродни червонцу для кошки. Я только и делаю, что слушаю, но ты ведь этим и пользуешься, верно? Пора уже уяснить, Чонгук, мир не крутится вокруг тебя, не один лишь ты мой приоритет.       Мужчина замолчал, напряжённо потирая переносицу, добрался до тумбы и тяжело упёрся в неё руками. Вокруг него витала аура сожаления и немого горя, которым он не видел смысла делиться, потому что верил, что Чонгук однажды постигнет их моральные устои, проникнется всей серьёзностью ситуации, но тот не оправдал его надежд. Он всё ещё не научился мыслить как член семьи.       — Здесь и моя ошибка, — сипло произнёс оябун. — Моя к тебе благосклонность зашла слишком далеко.       Он сокрушался, что в любом вопросе, поступаясь принципами, жертвуя друзьями, выбирал его? Чувства тревоги и обиды всё же продрались через плотную стену раскаяния за содеянное, всё, что Чонгук чувствовал — нестерпимую боль, поглотившую его целиком и полностью. Она ранила настолько, что на глаза набежали неприятно режущие слёзы.       — В том, что ты наказал господина Иошинори и господина Асахи, нет моей вины. Я ведь не просил, — задушено прошептал юноша. — Ты сам так решил…       Подсвечник, стоявший на тумбе, с практически стаявшей свечой с оглушительным звоном полетел в стену. Чонгук еле успел сдержать крик, закрыв рот обеими руками. Он испуганно наблюдал, как кулак Чимина судорожно сжимался, пока тот силился совладать с собой. Ему буквально щедрой горстью соли безжалостно бросили на кровоточащую рану: Иошинори пропадал по делам в городе, Асахи заточён в собственном доме — оябун проучил их, вступившись за избранника, и от того мучился.       Воцарившаяся тишина пугала неизвестностью. Чонгук готовился ко всему, дрожа, как вишнёвый лист на ветру, всё в доме смолкло, и лишь тяжёлое дыхание верховного тревожило этот покой. В ожидании прошло как будто полчаса, а на деле одна минута, заставившая подумать, что весь мир перестал существовать.       — Ты не слушаешь, не учишься, — зло забормотал под нос мужчина, лихорадочно скользя взглядом по стене перед собой. — И этим не оставляешь мне выбора.       Он выпрямился, надвигаясь на него.       — Так и быть. Я упрощу тебе задачу. Ю немедленно решит этот вопрос.       — Какой? — затаив дыхание, вопросил Чонгук.       — Ну, ты же мечтаешь жить с ней? Воспитать её как своего ребёнка, словно настоящий родитель.       Юноша распахнул глаза, на дрожащих ногах подходя к мужчине.       — О чём ты говоришь?       — Надеюсь, ты уверен в том, что делаешь, потому что если пожалеешь, путь ушедшим навсегда уже закрыт, — процедив это, он сжал челюсти, обогнул его с порицающим видом и вышел в сад через сёдзи.       — Подожди! Чимин, постой! Куда ты?!       Ничего не ответив, мужчина направился по тропинке на выход, игнорируя вопросы, и, не обратив внимания, как он, ринувшись за ним без обуви, споткнулся в попытке нагнать его, скрылся за калиткой, исчезая на улице. Чонгук нервно рыскал в поисках, не находя знакомого силуэта меж домов, он не знал, скрылся ли оябун где-то или давно покинул территорию клана через известные ему лазейки.       Он и сам не вспомнит, как дрожащий и босой в итоге очутился на пороге у бабули Тидзуру. Появление юноши переполошило старушку и Юи, до сих пор приглядывающую за девочкой. Они обеспокоенно поднялись из-за стола, за которым в ожидании пили чай. Девушка ошарашенно посмотрела ему в глаза, где застыли растерянность и неизбежность.       — Это конец, Юи-сан… Это конец.       Чонгук ничего не рассказывал, лишь лил немые слёзы, скрывая их в рукавах кимоно. Юи гладила по спине, приговаривая не переживать раньше времени, что всё уляжется, что у всех случаются ссоры из-за возникающих разногласий, но в ответ получала только неразборчивые фразы и новый приступ истерики. Рядом, сложив на коленях юноши игрушку, жёлтый одуванчик и рисовый пирожок, сидела Кёко; она продолжала попытки его утешить, приносила все свои сокровища, каждый раз ожидая, что он перестанет плакать. Дом пропах травами: где-то заваривала успокаивающий чай бабуля, после вкладывая чашку в трясущиеся ладони Чонгука, досадливо покачивая головой.       Именно в таком виде их застал Асахи, вышедший из комнаты на шум и непонятную возню, когда игнорировать это уже получалось плохо. Мужчина оценил обстановку, долгим взглядом осмотрел замолчавшего при его появлении юношу. Без насмешки или отвращения присел напротив него за стол.       — Что, и Вы перед главой провинились? — спросил он с долей скорбной иронии — теперь они оба в одинаковом положении, вздорить нет смысла.       Вместо ответа Чонгук снова тихо завыл, скрывая лицо в рукаве, чтобы не показывать, как жалок. Юи кинула свирепый взор в сторону Асахи, не желая в данной ситуации оставаться цветущей девой, готовой быть со всеми милой и кроткой.       — А Вам незнакомо чувство такта, верно?       — Нет, он прав, — просипел Чонгук. — Я разочаровал господина, и, чтобы преподать урок, он отошлёт меня.       — Что ты такое говоришь? — Юи взволнованно сжала его плечо и, наклонившись, шепнула: — Тебя он не отошлёт, слышишь?       Он обессилено замотал головой, поддаваясь истерике и раскачиваясь на месте. Девушка больше не стала мучать его. Несколько часов пятеро просидели у очага, глотая бабулин чай и внимая стрёкоту цикад, доносившемуся со двора.       Очень скоро на улице начало темнеть. Догорая, потрескивали поленья, заполняя тишину, которую долго никто не решался нарушить, так что от стука в дверь вздрогнули все, кто находился в доме. Чонгук знал, что это Ю, до того, как тот вошёл. Хмурость мужчины сразу бросилась в глаза. Собравшаяся компания принялась внимать, зачем он пожаловал.       — У меня распоряжение, — юноша замер, чувствуя ладонь Юи, что сжала его запястье, — о передаче письма для Асахи.       Немедленно вскочив с места, японец, денно и нощно усиленно раздумывающий над собственным поведением, едва ли не вырвал бумагу из чужих рук. Того, что он там узрел, оказалось достаточно, чтобы весь его бывалый настрой снова вернулся. Внимательно прочитав всё до конца, Асахи встрепенулся и, ничего не объясняя, унёсся в комнату.       — Ю, — бабуля нервно поднялась с места, — что-то произошло?       — Исключительно хорошее, — поспешили успокоить. — Наказание Асахи подошло к завершению, у господина появилось поручение, и не только для него, — подручный повернулся к Юи. — Иошинори уже приступил к выполнению, ждать не нужно.       Девушка кивнула. Стало быть, Чимин, когда-то поставивший в приоритет честь избранника, как бы ни были правы лучшие друзья, отныне нашёл их отстранение лишним, едва Чонгук утратил его доверие. Показательный поступок, наглядно демонстрирующий, что Чимин согласен отказаться от всего и намерен стоять на его стороне до конца, закрывая глаза на его несовершенность и чужое мнение, если юноша готов ответить ему тем же.       Ю с неопределёнными чувствами в тёмных глазах, в отсветах очага мерещившимися зловещими, обратился к нему.       — Я вернусь и займусь всем необходимым. Приготовьтесь отбыть по указанию.       Чонгук прирос к полу, тяжесть сковала его ноги. Он ощутил по колыхнувшемуся воздуху — так он был напряжён — как Юи неверяще повернулась к нему, но видел лишь подручного перед собой. Тревожные мысли бесновались, как пойманные птицы, — он действительно не шутил. Если и существовала в нём надежда на лучшее, Чимин окончательно её убил. Почему не заточение, как у Асахи? Разве для содеянного им изгнание — это не слишком строгое наказание? Проглотив комок в горле, Чонгук прохрипел:       — Я никуда не поеду.       Подручный многозначительно молчал, пока он старался душить одолевающие по мере осознания чувства.       — Моё мнение не учитывается, полагаю?       — Такова воля господина.       Чонгук добился всего, о чём мечтал, стал кем-то, на чьём месте жаждали очутиться тысячи людей. В этом мире для юноши существовало единственное солнце, которое благоволило ему одному, в чьих лучах купался, наслаждаясь теплом и светом, и вот он сгорел, совсем позабыв о том, как оно бывает опасно. Мужчина знал, что оказаться безвольным и подвластным он желал меньше всего.       — Мне нужно идти, — Чонгук подскочил с места, неустойчиво шатнувшись. Ему необходимо поговорить с Чимином. И даже если тот не станет слушать, пусть посмотрит в глаза и сам скажет уйти.       Юи бросилась наперерез, крепко вцепившись в его плечи.       — Чонгук, не спеши! Ты можешь сделать только хуже.       Прервал их подручный лаконичным: «Господин отсутствует». Но Чонгука мало волновали его слова.       — Мне всё равно. Я возвращаюсь домой.       — Кстати, об этом. Помимо прочего, — неожиданно мужчина склонил голову перед бабулей, пребывающей в лёгком удивлении от происходящего, — глава просит временно предоставить комнату для молодого господина, если Вас не затруднит.       Старушка растерялась — оябун никогда ещё не просил об услуге. С момента её приезда он очень уважительно относился к ней, но взамен ничего не требовал. Признаться, она даже не понимала, почему мужчина спрашивал разрешения,— всё, чем она располагала, принадлежало ему. Он имел полное право отдать приказ, который позволил бы Чонгуку проживать в этом доме.       — Разве могу я отказать? — бабуля Тидзуру сконфуженно взглянула на юношу, чей мир рушился. Он потеряно стоял посреди помещения, не двигаясь и ни на что не реагируя, душевно обнажённый перед столькими людьми, но абсолютно не скрывающий этого.       Из комнаты вернулся одетый Асахи, всем видом показывающий, что готов, и они вместе с Ю направились на выход. Но напоследок подручный задержался у порога, оборачиваясь. С намёком, о чём красноречиво говорили тёмные глаза, произнёс:       — Ожидайте новостей через неделю.

🌠🏯🌠

      Чонгук жил во сне, какой наступал по ночам. Сколько бы в нём не передвигался, он всё равно топтался на месте. Его несдержанные мысли метались, путались и вновь возвращались к истокам, откуда начинали путь. Как зверь в клетке, стремящийся выжить, юноша пытался найти выход. Одно он знал точно — у него есть неделя, прежде чем войдёт в силу приказ о ссылке. Ю постарался дать ему так много времени, как мог, права на ошибку больше нет.       Этим утром слуги из дома оябуна принесли его вещи, включая все купленные кимоно и украшения, но Чонгук не обратил на них внимания, уходя в комнату, которую в данный момент делил с Кёко. Бабуля изредка заглядывала, чтобы справиться о его состоянии, но, к её же удивлению, он не лил слёз, лишь задумчиво пялился в потолок, предпочитая не тратить силы напрасно. Он собирался не высовываться до определённого момента, потому что иногда бездействие — это тоже действие. Лезть на рожон — высшая степень глупости, особенно проявляемой в отношении оябуна, предпочитающего честный и взвешенный диалог. Юноша раздумывал, а что бы сделал Чимин в этой ситуации, угоди в его шкуру? И собирался поступить так же. Если напрямую не повлиять, возможно, требовалось задействовать так называемые связи, которыми он обзавёлся в семье Пак.       Первым делом от Юи он узнал, вернулся ли Иошинори. Тот задерживался, значит, Чимин будет отсутствовать как минимум сутки, как максимум пару-тройку. Этого хватит, чтобы остыть к произошедшему. Всё время до прибытия оябуна он ходил нервный, уповая на то, что всё обойдётся, но сил возносить к небесам молитвы как раньше уже не было.       Как и предсказывал, мужчины возвратились на вторые сутки, о чём поведало переданное через неизвестного слугу письмо, явно написанное от руки Ю. Больше не от кого. С самого начала Чонгук надеялся на его поддержку, хоть и до конца не знал, заслуживал ли, и подручный охотно посодействовал, не дожидаясь просьб. Дрожащими руками юноша, уединившись, развернул свиток, вчитываясь. Слава Богу, не зря ходил на уроки с другими девушками в доме ойран, опасаясь заскучать.

«Господин у себя, довольный — сорвал большой куш на охоте. В ближайшее время будет отдыхать, завтра планирует разобрать письма, целый день проведёт в комнате, так что тревожить не стоит. О тебе отмалчивался всю дорогу, но разозлился на упоминание в нелестном свете — хороший знак. В остальном твой черёд. Не торопись и прояви покорность, помни, за терпение всегда воздаётся по заслугам»

      Чонгук неопределённо выдохнул, слыша, как зашумела в голове кровь. Теперь его судьба зависела только от него, поступать опрометчиво больше некогда, второго шанса никто не даст. Одно неосторожное действие либо разрешит, либо усугубит ситуацию.       Обождав сутки, он попросил Юи достать бумагу с кистью и сел за написание письма. Чонгук предположил, что оно придётся кстати в качестве первого шага, так как Чимин ценил кротость и не жаловал гостей, имевших наглость заявляться без приглашения. А ещё любил перечитывать послания, и с каждым разом всё более вдумчиво. Пусть грамота отчасти Чонгуку знакома, по крайней мере, для того, что желал передать, знаний хватало, но вот с изложением мыслей он испытывал трудности. Ему недоставало умений не превращать просьбу в мольбу, а что для оябуна есть более неуважительное и уничижительное, чем пытаться вызвать его жалость? Он долго размышлял над содержанием, не решаясь начать, больше из-за боязни сделать хуже, переписывая строки по нескольку раз, пока не удостоверился в том, правильно ли звучало то или иное предложение, закончив практически под утро.       В тот же день после обеда Чонгук собрался, спрятав в складках кимоно сотню раз обдуманное письмо. И так как было бы дерзостью пойти лично, чтобы вручить его Чимину, он решил следовать окольными путями. Поскольку он не показывался на улице последние дни, избегая лишнего внимания к своей фигуре господина, пусть шаткой, но всё ещё действующей, по дороге на него несколько раз бросали заинтересованные взгляды, из-за которых его голова вжималась в плечи. Он чувствовал себя никчёмным. Не так уж и долго он продержался на посту избранника оябуна, всего-то два месяца, и, должно быть, выглядел смешно, когда прохаживался рядом с господином на виду у всех. Как самонадеянно с его стороны, ведь, как и ожидалось, Чимин не создан для отношений. Подавив внутренний позыв слабости, Чонгук побрёл дальше, быстрее переставляя ногами.       Дорога вышла недолгой. Неловко постояв на пороге знакомого дома и сосчитав до пяти, юноша несколько раз постучал в дверь, откуда показалась голова тётушки, когда-то подарившей свёрток с умэбоси.       — Молодой господин! — она приветливо улыбнулась. — Доброго Вам дня.       Чонгук боялся, что из-за просочившихся слухов о его ссылке она станет относиться к нему иначе, но никакой неприязни или пренебрежения от женщины не исходило. Она всё так же звала его молодым господином.       — Добрый день, госпожа. Акихиро-сан дома? Мне нужно с ним поговорить.       — Конечно-конечно! Прошу Вас, не стойте на пороге, войдите.       Чонгук с радостью принял предложение, желая скрыться от посторонних. Но, перед тем как войти, встретился взглядом с хозяином соседнего дома, который, не оправдав худших ожиданий, поклонился, из-за чего его плечи неосознанно распрямились. Внутри он вежливо отказался от чая, и женщина, увидев, как нервно юноша переминался с ноги на ногу, поспешила позвать сына.       — Молодой господин, — в проёме возник парнишка, взволнованно поклонившись — не ожидал, что по его душу пожалует кто-то со столь высоким положением. — Чем обязан?       — Акихиро-сан, я пришёл к тебе с просьбой, — тётушка любопытно прислушивалась неподалёку, но, заметив его взгляд, покорно оставила их наедине. — Если я дам тебе одно письмо, передашь?       Как и ожидалось от сына, желающего следовать по стопам отца с намерением занять пост посыльного в будущем, его глаза мигом загорелись огнём. Чонгук явно не просчитался.       — Несомненно! — тот гордо надул грудь. — Вы можете доверять мне! Если нужно в город, я сейчас же…       — Нет, не в город, — заметив смятение господина, Акихиро ещё пуще взъерошился как воробей, взбудораженный неожиданной важностью получаемого задания. — Нужно оябуну. Сможешь?       Запал парнишки спал, стоило ему услышать, кому предназначалось письмо. Чонгук знал, что подвергал его возможному риску наказания за помощь в подобной самонадеянности. Одно дело передавать послания от солдат или от купцов из города, другое — от вот-вот изгнанного избранника, когда всё уже, казалось бы, предопределено. Все знали, что Чимин предпочитал ставить твёрдую точку в любом вопросе, и никто не имел права просить обжаловать вынесенное решение. Но и с тем юноша верил в то, что он представлял для мужчины куда большую ценность, чем все соглашения о поставках, верил словам Ю, который знаком с ним шестнадцать лет.       — Прошу, Акихиро-сан! Я ведь знаю, что тебе это под силу. В свою очередь в долгу не останусь.       Парнишка помялся под его умоляющим взором, чувствуя себя неловко от того, что господин просил, а не приказывал. Чем бы он ему помог, если Чонгуку всё же предстояло уйти, неясно, но сразу Акихиро отказ не дал, раздумывая.       — Хорошо, — кивнул он наконец.       — Спасибо! Спасибо тебе!       Забрав письмо из рук получившего надежду Чонгука, он поспешил сразу предупредить, ощущая на себе тяжкий груз ответственности за чужую судьбу:       — Но передача осуществляется через солдат, напрямую с господином мне пока рано видеться.       — Ничего страшного. Главное, не говори от кого заранее, так оно никогда к нему не попадёт.       Уже собираясь уходить, чтобы не обременять присутствием владельцев дома ещё больше, Чонгук удивлённо распахнул глаза, услышав голос позвавшей его тётушки.       — Молодой господин, — она улыбнулась, скрывая ладони в рукавах кимоно, — мы все очень переживаем за Вас. Не теряйте веры и боритесь же за своё место, — стоящий позади неё Акихиро смущённо окликнул мать, но она его проигнорировала. — Будет жаль потерять кого-то, кто находил силы оставаться человечным в этом жестоком месте.       Сердце юноши защемило от благодарности. Он ничего не сделал для этих людей, но они в тайне переживали о его благосостоянии только потому, что он был добр к ним. И мыслью, неминуемо пронзившей его, как стрела, стало то, что ни один из встреченных им людей на улице не посмотрел на него насмешливо. Вряд ли Чонгук мог отплатить им за это сполна. Если, конечно, не собирался остаться здесь надолго.       — Спасибо Вам, тётушка.       С возвращением в дом бабули в ожидании потянулись часы. Чтобы занять себя, он начал перебирать рис, изредка кивая Кёко, когда она протягивала ладошку, показывая цветочки. Время перевалило за три дня. Письмо абсолютно точно уже у Чимина, значит, следовало ждать хоть какой-то реакции, но потихоньку солнце начинало клониться к закату, а ничего не происходило. Он порывался пару раз встать и походить, не в силах усидеть на месте от тревоги, но нахождение поблизости бабули останавливало. Вечером пришёл Асахи, принеся с собой запах вечернего дождя, они молчаливо поужинали, так и не сумев наладить беседы, причиной чему послужила усталость мужчины и излишняя нервозность Чонгука, и отправились по комнатам отдыхать. Уложив малышку спать, сам юноша ложиться не торопился, пялясь в стену. Дошло ли послание до Чимина? Прочёл он? Какой была реакция? Настырные мысли до утра не давали сомкнуть глаз.       Пятый день недели Чонгук встретил безрадостно. До ссылки двое суток, а надежда умерла уже сейчас. Он больше не глядел надменно на связки с собранной в дорогу одеждой и не ждал чужих шагов у порога, всё сильнее отдаваясь в руки отчаянию. Спрятавшись в тени энгава, сидел во дворе, уже ставшем родным: с чуть покосившимся от времени забором и сухим деревом, недавно усеянным детворой на ветвях разноцветными лоскутами ткани как бабочками. Охваченный серой тоской, Чонгук сдерживал слёзы, прижимая руку к груди, дабы унять боль, осевшую тяжёлым комом, но та становилась только сильнее. Последние дни он бы желал провести дома, побыть в комнате, где спал, и, сидя на футоне, запомнить каждую деталь, побродить по коридорам, чтобы надышаться вдоволь ароматом дерева, и провести остаток дня в благоухающем саду, где когда-то гулял с Чимином.       Чонгук считал себя виноватым за то, что вдоволь пользуясь уважением оябуна раньше, он исчерпал чужое терпение в тот момент, когда по-настоящему в нём нуждался. Сидящая всё это время на коленях Кёко удивлённо подняла голову, услышав несдержанный всхлип. Детской ручкой провела по его щеке, дабы убедиться, есть ли на них слёзы.       — Нет-нет, я не плачу, не волнуйся, — он тепло улыбнулся, но внутри ощутил тупую боль, мешавшую нормально говорить. Она так по-детски непосредственно волновалась и утешала его всю неделю, будто понимала больше, чем он позволял другим видеть.       Малышка прижалась к нему, крепко обняв за шею, и было в этом жесте какое-то особенное очарование. В их обществе, скованном рамками приличия, редко когда можно позволить себе данный чувственный порыв, считавшийся едва ли не дикостью и верхом невоспитанности. Он, детский, продиктованный искренней любовью, утешил Чонгука, который горевал в моменты, когда никто не видел. Что это за жизнь, если ему до смерти придётся коротать её в одиночестве, вдали от Чимина?       На веранду вышла старушка, не решаясь подойти ближе, чтобы не разрушать трогательный момент, но её присутствие выдали шаги.       — Бабуля Тидзуру, — он постарался говорить твёрдо, прижимая девочку ближе, — спасибо Вам за всё.       — Думаешь, пришло время попрощаться?       Она аккуратно присела рядом, смотря на то, как трепетали цветные завязочки на сухой вишне. Тоска мешала насладиться её величием напоследок.       — Больше ничего не остаётся.       — А мне хочется верить до конца, что всё образуется.       Её нельзя винить. Пожилые люди склонны хранить надежды до последнего, наоборот, его прельщала мысль, что кому-то хватало на это сил, ведь не опускать руки дорогого стоило. Когда-то и он размышлял так же.       — Иногда одной веры недостаточно, — он горько усмехнулся про себя. Эту фразу впору говорить кому-то вроде Чимина, но его пугало не то, что тем, кто произнёс её, стал он. Его пугало, что тот Чонгук, светлый и наивный ребёнок, живущий внутри него и всегда ищущий шансы, а не возможности, проживал последние дни. Он не испытывал агонии от мук приближающейся смерти, не искал отчаянно тепла, которое согрело бы охладевающие руки. Он медленно увядал в тишине и одиночестве, как цветок, гибнущий под сенью наступающих холодов. И Чонгук смиренно ждал его кончины.       Наверное, это и есть повиновение, о котором все говорили. Жизнь — это не о том, как верить или действовать. А о том, как принимать поражение, когда вера и действие исчерпывали себя, чтобы продолжать двигаться дальше. Чонгуку просто нужно научиться двигаться в одиночку и всего-то.       — Надоело сидеть без дела, — он бодро встряхнулся, поворачиваясь к старушке. — Могу ли я Вам чем-то помочь? Не хочу после сожалеть, что до последнего был бесполезным.       Тидзуру, войдя в положение, поднялась. Ей самой трудно наблюдать его горе и знать, что ничем помочь не в силах.       — Ты хороший мальчик, — добро заключила она. На пожелтевшее от старости лицо, испещрённое глубокими морщинами вокруг глаз и рта, легла тень нежности и заботы. Тяжело вздохнув, продолжила: — Кроме тебя-то и помогать некому. Кому ж я скоро буду нужна? И внук мой — бестолочь, хоть бы невесту привёл. Случись что, будет о нём кому печься. Он же даже рис сварить сам не в состоянии! Зарастёт в грязи! Пропадёт один! Ой, бедная я, старая…       Чонгук понимающе улыбнулся обеспокоенной бабуле и пошёл за ней в дом, на ходу слушая, как она возмущена легкомысленностью Асахи, прося Кёко никуда не уходить. Получив от неё кадку с выстиранным бельём, поспешил на улицу развешивать: с его-то ростом дотянуться до верёвки не составило труда, чего не скажешь о старушке. Ему осталось несколько тряпок, когда во дворе раздался визг. Обернувшись, он увидел бегущую от белой собаки девочку, которая не понимала, что та не желала причинить ей зла.       — Моти! — крикнул Чонгук, но псу не было до него дела, он весело погнал Кёко прочь от дома по дороге, решив, что они играли в догонялки.       Бросив вещи, он поспешил за ними, беспокоясь о том, как, наверняка, сильно сейчас малышка напугана. Она не успела добежать до юноши, чтобы спрятаться за его спиной, а рядом не находилось убежища, куда она могла бы забраться с ногами. Добром это явно не кончится!       Уходящая от главной дороги ветвь улицы, где стоял бабулин дом, заканчивалась, и Чонгук, не успевая нагнать девочку, на секунду потерял её из виду за поворотом, на котором с разбега едва не столкнулся с Ю, старательно отгоняющим лаявшую собаку.       — Моти! Прекрати! — повысил голос мужчина, и тот испуганно прыгнул в сторону, убегая с глаз долой. — Невоспитанный пёс.       — Господин Ю, спасибо Вам, — произнёс запыхавшийся юноша. — Вы как всегда вовремя.       — Не стоит благодарностей.       — Кёко должна быть где-то здесь. Вы не видели, куда она убежала?       Но искать её нужды не было. Всего в нескольких метрах от них девочка, пряча мокрое от слёз лицо в складках чужой одежды, прижималась к ноге невозмутимого оябуна. Сердце Чонгука рухнуло в пятки. Из всех людей ей попался на пути именно Чимин, который, казалось, терпеть её не мог. Замерев, юноша наблюдал, как его рука опустилась на голову девчушки. Их взгляды нехотя скрестились, как тут же горло сжала невидимая ладонь. Он был настолько шокирован, что не знал, как реагировать. В конце концов, Чонгук не нашёл ничего лучше, чем поклониться вместо приветствия.       — Мы шли к бабуле Тидзуру, — пояснил подручный, — выпить по чашке чая.       Его взгляд был красноречив, и, так как Чимин не видел, находясь в стороне, Ю позволил себе ухмыльнуться. «Хорошая работа», — читалось на его лице. Юноша не знал что ответить, поэтому просто кивнул. Однако ему всё ещё требовалось забрать ребёнка, намертво вцепившегося в турумаги оябуна.       — Если позволите… — он уже хотел попросить вернуть Кёко, но запнулся на середине — Чимин легко подхватил девочку на руки, а она согласно обхватила его за шею, считая себя в безопасности, — я провожу, — закончил он органично, дабы не выглядеть странно.       Мигом встав по другую сторону от Ю, Чонгук повёл мужчин, от волнения держа рот на замке. Подручный косился с хитрой усмешкой на юношу, одновременно перебрасываясь с Чимином фразами о какой-то грядущей встрече. Глава, как обычно, холодно глядел вперёд, держа прижимавшуюся к его шее заплаканным личиком Кёко на руках. Чай всего лишь предлог, это так же очевидно, как десять пальцев на ногах. Очередная проверка? Не исключено. Встреча перед отъездом? Возможно.       Юноша вспомнил о последнем разе, когда видел Чимина. От этой встречи он чувствовал больше неловкости, чем радости, не в силах выбросить из головы навязчивую мысль о подвохе.       Вскоре показались бабулин дом и сама старушка, пребывающая в смятении после шума на улице. Стоило им подойти ближе, её взгляд изменился, она ответила глубоким поклоном на поклон оябуна, заметила мрачность Чонгука, стоящего в стороне.       — Проходите в дом, не стойте на солнцепёке.       — Асахи у себя? — поинтересовался Ю, не встретив товарища во дворе, где он обычно колол дрова или отстраивал сарай для бабулиных кур, и очень удивился, узнав, что тот отсутствовал со вчерашнего вечера.       — Сказал, вернётся сегодня, но ещё не объявился.       — И мы ни о чём не знаем.       Когда гости уже переступили порог, они повернулись к Чонгуку, обнаружив того на том же месте. На лице Ю чётко читалось явное «ты так и будешь там стоять?», но ответил он бабуле, ввергнув подручного в недоумение.       — Мне нужно закончить дела. Я позже присоединюсь.       Ю знал, что стоило предупредить юношу заранее, но никак не ожидал, что он сбежит. Пока никто не видел, мужчина покачал головой от досады, заходя внутрь за остальными.       Чонгук вернулся к кадке с вещами, желая спрятаться ото всех или исчезнуть. Он и сам не знал, что творил, просто в определённый момент струсил, но оправданий себе не искал. Если он переоценил себя? Если он сейчас скажет что-то, что убедит Чимина в правильности решения ещё больше? Ему необходимо взять себя в руки, собраться с духом. Он не хотел преисполняться надежды раньше, чем борьба будет окончена.       Наверное, он слишком глубоко ушёл в себя, потому что когда фигура бабули показалась в энгава, — она вышла, чтобы позвать его внутрь — чай уже заварился. Чонгук быстро развесил оставшиеся вещи и поспешил вернуться.       У стола присутствующие расположились как положено: Чимин во главе, Ю по правую от него сторону, бабуля — напротив подручного, рядом с ней как раз пустовало место для него. Чонгук не удержался, быстро мазнув взглядом по правую от оябуна сторону, где на соседнем дзабутоне — меж ним и подручным — ютилась Кёко. Девочка подскочила, подбегая к юноше для коротких объятий, чем дала другим знать о его появлении. Впрочем, он без слов опустился рядом со старушкой, девочка же унеслась обратно.       Чонгук не слушал, о чём они говорили, глотая чай в окутавшем беспамятстве, пока кто-то не положил ладонь ему на плечо. Бабуля вопросительно поглядела в глаза, и тогда он понял, что, кажется, к нему обратились. Ю мягко улыбнулся.       — Мы говорили о чае. Что Вы о нём думаете?       Юноша опешил — он вкус этого чая даже не почувствовал.       — А, да, сейчас.       Он, как учил Чимин, сделал маленький глоток и, подержав чай в передней части рта, растёр языком о нёбо, чтобы наиболее полно ощутить его вкус. Оябун пристально следил за его реакцией, как коршун. Аромата как такового почти не ощущалось, зато терпкость вытеснила все остальные нотки, это означало, что чай собирали во времена третьего сбора. Чай был… горький, и представлял собой всем знакомый бантя — самый низкосортный чай из зрелых листьев и стеблей кустов, оставшихся со сбора молодого сэнтя. Должно быть, куплен недавно. Он неосознанно поглядел на оябуна — тот сделал последний глоток из чашки с ничего не выражающим лицом, хотя мужчина, даже больше, чем Чонгук, ненавидел горечь всей душой, предпочитая ей сладкие нотки и кислинку. Он не признался в этом бабуле, чтобы уважить её?       — Насыщенный, — коротко высказался он.       — Для Асахи привезли этот чай с южных островов, верно? — поинтересовался Ю.       — Всё так, — кивнула бабуля, гордясь и радуясь. — Какой-то новый вид, вкус чудесный. Асахи еле удалось купить его.       Чонгук недоумённо нахмурился. Это ведь неправда. Это обычный бантя, и собран он стандартно в Суруге или Идзу. Подручный заметил его смятение.       — Молодой господин, Вы так не считаете?       Все за столом повернулись к нему. Даже глаза Чимина обрели выражение, он как будто ждал, поймёт Чонгук или нет, и теперь приготовился внимать. Он не сомневался, мужчины сразу же поняли, что Асахи на рынке надурили, в этом деле им нет равных, в особенности оябуну, но оба они таинственно молчали. Решили устроить незапланированную проверку, чтобы понять, научился ли Чонгук хоть чему-нибудь за время пребывания в семье?       — Думаю, этот бантя из Сидзуоки — там главные чайные плантации…       Неожиданно перебила его бабуля.       — Ты что-то попутал, милый, это сэнтя.       Она недоумённо принюхалась к чаю.       — Они схожи, но этот чай грубый, у него характерная особенность для бантя третьего сбора, сэнтя же имеет более мягкий и слегка сладковатый вкус, и обретает горечь он при несоблюдении правил заварки. Я уверен, Вы сделали всё правильно, так что преобладающая горечь может говорить только об одном — это не сэнтя.       Высказавшись, он с гулко бьющимся сердцем уставился перед собой.       «Ну что, — подумал Чонгук про себя. — Ты доволен?»       — Не может быть, — потрясённо прошептала Тидзуру.       — К сожалению, Чонгук прав, это не сэнтя, бабуля, — юноша вздрогнул от своего имени, слетевшего с уст оябуна, и, снова не удержавшись, посмотрел на место во главе стола. — Асахи мало разбирается в чае, и торговец удачно воспользовался этим.       Старушка виновато поклонилась ему.       — Извини меня за оплошность. Я сама горькое не пью, а тут подумала, сорт такой особенный, ты оценишь, у тебя-то все чаи императорские, больше меня смыслишь. Знала бы правду, не стала б поить вас.       — Тут нет твоей вины, — утешительно положил руку на её плечо Чимин.       — А чего сразу не сказал, что бантя?       — Ты тепло нас приняла. Не хотел расстраивать.       — У меня от горечи живот свело, знаешь, как тяжело улыбаться было? — бабуля засмеялась, отставляя чашку с недопитым чаем. Еë смех разрядил обстановку за столом, и даже напряжённый Чонгук хихикнул, скрывая улыбку в рукаве, но стоило оябуну заметить это, осадил себя.       — Сожалею, — снова извинился оябун. — Пришлю тебе килограмм моего лучшего чая, а этот пусть Асахи пьёт, раз купил. В следующий раз умнее будет, — неожиданно он хлопнул по бедру. — Я благодарен тебе за гостеприимство, но время, увы, поджимает, дела ждать не могут, как бы мне не хотелось задержаться.       Юноша растерялся. И всё? Мужчина уйдёт, ничего не сказав? Он кинул взгляд на подручного, едва заметно пожавшего плечами. «Я сам ничего не понимаю».       — До свидания, Кёко, — Чимин провёл рукой по голове подскочившей за ним девчушки. Было странно смотреть на то, как он контактировал с ребёнком. — В следующий раз будь храброй, тогда не придётся спасаться бегством.       Малышка послушно кивнула. Представляя собой бесшумную тень, следующую за хозяином, подручный мелькнул позади спины главы, и Чонгук решил, что шанс упущен.       — Бабуля, ты говорила, у тебя есть тяжёлый сундук, который надо убрать, — Тидзуру задумалась — было такое, жаловалась за чаем, что старый он, уж столько лет стоит, да совершенно ненужный, а сегодня утром ушибла ногу об угол, так и решила: только внук придёт, выбросит сундук проклятый. — Ю, помоги бабуле.       Сам Чимин, задержавшись у входа, обернулся, вперив взгляд в опешившего юношу, так и оставшегося сидеть на месте.       — Проводишь?       Чонгук немедленно поднялся, собираясь согласиться, но того уже след простыл — беспрекословный приказ не нуждался в ответе.       — Пригласи его к нам на ужин сегодня!       Он удивлённо вскинулся, возмутившись заговорщицкому шёпоту бабули, — да разве он сейчас посмеет быть таким наглым? Однако Ю молчаливо ему кивнул, одобряя эту идею, значит, не так уж она плоха, как представлялась. Стоило ли ему попробовать?       Чимин, греясь в лучах жаркого августовского солнца, ждал у дома и за его приближением наблюдал подобно змею, намеревающемуся полакомиться кроликом. От него исходил слегка насмешливый, ленивый дух — он здесь всевластный наблюдатель, решающий судьбу каждого, кто обрёл свободу под его началом, и до конца в этом месте принадлежал сам себе — душой и телом — лишь только великий оябун. Чувствовал ли он власть над ним? Забавлялся над его положением?       Что ж, раз так…       «Гляди, — думал Чонгук. — Гляди, сколько нужно, чтобы потом, когда я покину тебя, сердце твоё от боли рвало в груди. Потому что я, как и ты, имею власть над тобой».       — Очень умно, — сказал мужчина с лёгкой ухмылкой, едва он оказался рядом, имея в виду его маленький триумф, и снова без предупреждения начал удаляться вниз по улице. — Не ожидал от тебя.       — Да, талантом красиво говорить я, к счастью, не обделён.       Чимин притормозил на секунду, не ожидая такой открытой самоиронии Чонгука, ведь сам он ещё несколько недель назад упрекал его за красное словцо как инструмент манипуляции. От улыбки мужчины он воспрял.       — Тебе ли не знать.       — Ты неожиданно смел, — сквозь смех подчеркнул оябун. Не сказать, что он этим фактом недоволен, всё наоборот. Прежний Чонгук действовал бездумно и глупо, врал с три короба, рубил с плеча. Олицетворял слепца, готового броситься под нож, лишь бы отстоять какие-то идеалы, сути которых практически не понимал, руководствовался чувством внутренней справедливости. Юноша никогда на самом деле не был решителен, лишь капризничал и брал крепость измором.       — Ты бы предпочёл, чтобы я лебезил?       Он был резок, но Чимину не грубил. Горько насмехался над собой и своими изъянами: желанием добиться расположения с помощью пустых обещаний, попытками заискивать в случае личных проступков. Чонгук, откровенно говорящий о вещах ему неприятных, настолько стыдных, что не хотелось бы признавать, и пятнающих честь высокодуховного человека, нравился ему больше.       — Вижу, ты определённо о многом подумал за эту неделю.       — Чимин, зачем ты здесь? — не выдержал юноша.       — А что, не желал меня видеть?       Чонгук внутренне боролся. Ему хотелось крикнуть: «Ты ведь знаешь, что это не так!».       — Каких слов ты ждёшь от меня? — произнëс он несчастно. — Что я спал и видел, как ты приходишь за мной? Что не находил себе места, потому что боюсь потерять тебя? — Чимин после этих слов стал мрачнее тучи. — Да! Это так!       Чонгук остановился, глубоко вдыхая, чтобы успокоиться. Океан невысказанных слов бушевал в груди. Он бы мог специально упасть на колени, в слезах признаваясь, что не желал уходить, и, возможно, ему это даже помогло бы вернуть всё на круги своя. Но если он так поступит, то уже никогда не почувствует к себе чего-то, кроме неуважения. Он будет жалок. Пройдёт время, и мужчина снова смирится, как делал всегда, простит непутёвого Чонгука, всё будет хорошо, но он не будет достоин самого Чимина.       «Помни, за терпение всегда воздаётся по заслугам».       — Приходи сегодня на ужин, — обескуражил он предложением некстати.       — Ужин? — недоумённо повторил оябун. Он мог сказать ему что угодно, начать выяснять отношения, поинтересоваться о письме и о причинах, вследствие которых вынужден попрощаться с семьёй, и попросить перестать делать вид, словно никакой катастрофы перед ними не разворачивалось, но выбрал это?       — Это моя единственная просьба. Просто ужин и ничего более.       Чимин казался шокированным, но от него не исходило недовольства. Ему всё ещё непривычно видеть Чонгука таким.       — Я подумаю.       Он оставил его на тропинке, больше не нуждаясь в сопровождении, и скрылся за поворотом, а полный размышлений юноша побрёл обратно. У него есть два с половиной дня, и этот ужин решит всё. Чонгук не сделает лишнего, пока мужчина сам того не захочет. Прощальный вечер перед отъездом или вечер перемен, после которого их отношения станут крепче, — неважно, он будет рад, если Чимин придёт. Так он хотя бы увидит его напоследок.       Подручный ждал у дома и, получив на молчаливый вопрос ответ: «Сказал, подумает», удовлетворённо кивнул.       — Значит, придёт.       — Что? Чимин придёт? — в дверном проёме возникла бабуля, испуганно ахнув. — Ой, я же совсем забыла, что у нас только рыба! Чимин не ест рыбу! — старушка замельтешила. — Где же я найду мясо в полдень?!       — Бабуля, не волнуйтесь, — упокоил её Ю. — Я отправлюсь на рынок и что-нибудь присмотрю.       Одарив его сотней благодарностей, она кинулась в дом за деньгами, оставляя их наедине.       — Господин Ю, как-то Вы упомянули в разговоре о господах и слугах. Признаться, я много размышлял об этом, и мне стало любопытно, что в Вашем понимании есть привязанность?       Проницательный помощник изучающе посмотрел ему в глаза, настолько прямо, что шло вразрез с установленными правилами приличия по отношению к избраннику верховного, с удивительной дотошностью стараясь что-то выискать в его взгляде.       — Странно, что ты не понял сути раньше, хотя бы на примере нас, приближённых и господина. Видишь ли, мы четверо давно вместе, со стороны представляем собой нерушимый дружеский союз, но никогда, — он сделал паузу, позволив ощутить силу этого слова, — ни я, ни Иошинори, ни Асахи не забывали вот о чём: в первую очередь мы — слуги, во вторую — товарищи, и в последнюю — друзья. Каждый из нас помнит о своём предназначении, и едва наступит момент, когда рядом с господином не останется никого, кроме нас троих, мы окажем ему последнюю службу.       Чонгук подозревал, что скрывалось за этой фразой, но боялся вдаваться в подробности — слишком долго жил в комфортном пузыре, созданном Чимином. Параллельно него, в другом мире жили остальные, в том числе, подручный, чьи мысли сродни заострённым ножам.       — Думаешь, господин, как и ты, не пытался обыграть судьбу, тщательно лелеять любую возможность, чтобы оставлять меня рядом? Но сколько бы не хитрил и не увиливал сейчас, едва придёт время, он отпустит, у него нет другого выбора, потому что такова участь — моя и его, — не давая ему даже малейшего шанса на раздумья, Ю невозмутимо продолжил, окатывая его как из кадки ледяной водой: — Неужели ты не задумывался, почему так долго не мог покинуть дом ойран? Или почему ему было важно отправить Кёко подальше от тебя? Привязаться к кому-то всё равно, что стать слугой, а значит, быть готовым в конце пути исполнить долг. Позволив переступить порог своего дома, господин избрал путь твоего слуги, ему уже никуда с него не свернуть. Ты же добровольно готов сделать то же самое для маленькой девочки.       Ю подошёл к месту, где тень от крыши граничила со светом. Эта чёткая граница как нельзя лучше показала полярность их миров и мировоззрений: он — сиял под солнечными лучами, подручный — оставался погруженным в тень.       — Быть привязанным для нас означает сознательно ставить чужую жизнь превыше своей, — Ю остановился перед ним так близко, что он ощутил исходящее от него давление. — Если ты не откажешься от неё, господину придётся отослать вас обоих, потому что уберечь тебя, зависящего от кого-то ещё, у него не получится.       Обескураженный Чонгук опустил взгляд, тяжело дыша. Чимин действительно будет готов умереть за него, если того потребует случай? Нить связанных друг с другом людей слишком велика, и чем она больше, тем бессмысленней жизни её участников.       «Я не верю в Бога, полагаюсь только на себя. На бренной земле, где все возносят молитвы для небес, надеясь на чудесное спасение, лишь я могу по-настоящему защитить тебя. И если для этого мне нужно будет стать в твоих глазах Дьяволом, я так и поступлю».       Оябун готов пожертвовать Ю, самым верным соратником, когда придёт время. А кто такой Чонгук, из-за которого все отданные жизни во имя оябуна могут быть потрачены зря? Он не умный. Он не мудрый. Он не способен вести толпу. Он никудышный господин. С ним семья обречена.       «Так вот к чему ты вёл, подручный? Это было твоей целью?».       — Почему тогда Вы помогаете мне?       — Терять верных господину людей — неслыханное расточительство, — он отступил, едва услышал приближающиеся шаги взволнованной бабули — она возвращалась с деньгами. — Господин излишне опекает своего избранника, но незнание неизбежно может привести к гибели, поэтому тем, кто приведёт тебя в мир, буду я.

🌠🏯🌠

      Гости, коими считались Чимин и Ю, прибыли позже, чем ожидалось, с первыми признаками наступающих сумерек. Чонгук расставлял по комнате фонарики в соответствии с замечаниями бабули, желающей сделать вечер уютным, находя в таком, казалось бы, простом действии умиротворение. Еда булькала в котелке над очагом, нередко где-то рядом с ним он замечал проголодавшуюся Кёко, нетерпеливо поглядывающую в сторону стола.       Бабуля увидела их первыми — она беспрестанно выходила на улицу в ожидании — и заволновалась пуще прежнего, едва на горизонте показались две фигуры.       — Идут! Идут!       Старушка встретила мужчин, пока Чонгук, чья обязанность была принять их внутри, так как хозяином дома он не являлся, прислушивался к беседе снаружи. Стоило им зайти, Чимин осмотрелся, не удержавшись от вопроса, но звучал не недоумённо, а так, будто стремился удостовериться.       — Асахи всё ещё не явился?       Его взор замер на юноше, который почтительно склонился, и Кёко, в точности повторившую за взрослым. Чимин, проходя мимо так, что почти задел плечо, неожиданно кивнул ему. Знакомый запах, богатый на пряные нотки, вскружил голову, и он опасно шатнулся, едва удержавшись на ногах. Где-то вдалеке раздалось шипение недовольного подручного.       — Да где его носит?       — Перед уходом сказал, что что-то обязан сделать. Либо сейчас, либо никогда, — пожала плечами бабуля. — Как тебе у нас, Чимин?       Осмотрев комнату, тот задержался на источниках света: строгих ослепительно жёлтых андонах у дверей и ярко-красных пузатых тётинах у окон. Их блики сливались на стенах и приятно контрастировали друг с другом. Озарённый их мягким рассеянным светом, стоял в углу бонсай из японского клёна, стол украшала собранная несколькими часами ранее икебана из цветов. Она-то и покорила Чимина.       — Очень красиво.       — Это Чонгук придумал! — незаметно от мужчин она подмигнула юноше. — Фонарики расставил, стол украсил. Какой молодец! Всё сам, всё сам!       Он остолбенел, круглыми глазами взирая на Тидзуру. Украсить дом от и до было её идеей. Она что… пыталась выставить его в лучшем свете? Чимин никак не высказался на этот счёт, занятый рассматриванием одного из фонариков, пока Тидзуру не утащила его под руку.       За разговорами о несущественном все присели за стол. В этот раз Кёко предпочла остаться с Чонгуком, потому что с ним ей не нужно было есть самостоятельно — он всегда покормит её с рук, если попросить. Говорили в основном бабуля и оябун, подручный изредка кивал на вопросы. Он, как и юноша, по натуре молчаливый слушатель, не желающий встревать в беседу без надобности.       Бабуля в Чимине не чаяла души, для неё он был словно второй внук, только более учтивый и надёжный, а она для него как родной человек. Это прослеживалось в том, как он внимательно выслушивал её волнения, утешал и обещал оказать поддержку при необходимости, как опасался обидеть, спуская ей с рук женскую хитрость. Он относился к её проделкам с улыбкой, делая вид, что не замечал их.       — Как тебе эти рисовые пирожки? Правда, они превосходные?       Чимин широко ухмыльнулся, замолкая на несколько секунд, после чего шутливо поглядел на неё, опёршись локтем о стол. В его глазах плясали озорные чёртики. Создавалось впечатление, что он знал что-то, до чего Чонгук ещё не догадался.       — Да.       Если сейчас она скажет…       — Чонгук постарался!       Юноша вспыхнул, желая провалиться под землю от стыда. Он к этим пирожкам руки не приложил, и готовить их вообще не умел.Чимин прекрасно осведомлён об этом — сам ведь когда-то учил те лепить, всё удивляясь и предполагая, откуда у него руки росли, если не из плеч, — но Тидзуру о том не знала.       Оябун мотнул головой, опустил взгляд.       — Бабуля Тидзуру, — пропел он с улыбкой, облизав палочки, — играешь с огнём.       Старушка весело хихикнула. Она ведь не остановится, да?       — Ох, милый, я живу так долго, что меня достаточно тяжело смутить или испугать такими словами, — прощебетала она, игнорируя столь жалкую угрозу, посмотрела на притихшую жертву её сладкой лжи, увидев, как он залился краской. Тёплое освещение комнаты всё только усугубляло. — Чонгук, тебе нехорошо?       Юноша весь поджался, не зная куда подеваться, притворно обмахнулся ладошкой.       — Угу. Жара такая.       — Это лето выдалось излишне душным, — подхватил Чимин. — В саду завяла вся листва.       — Как бы не привело к пожару, — поделилась Тидзуру с ним беспокойством. Не безосновательно — Эдо последние годы часто страдал от стихийных бедствий, причиной которых становилась аномальная жара.       — Сейчас мы разрабатываем план по улучшению поливной сети. Если у нас есть хоть какая-то возможность снизить риск возгорания, то мы этим воспользуемся. Волноваться не о чем.       Плавно они отступили от неловкой темы, но Ю, сидящий напротив и видевший его реакцию на попытку старушки посватать его Чимину, ещё долго не мог успокоиться, прикрываясь каждый раз, когда вспоминал его лицо, делая вид, что набил рот едой и пытается пережевать. Чонгук на него внимания не обращал, скрывая дрожь рук тем, что поправлял сползающую салфетку Кёко, не позволявшую ей запачкаться. Вообще она его спасала своим нахождением поблизости — не приходилось притворяться, что он страшно занят едой и не слышит упорных потуг бабули умаслить оябуна. Она давала ему повод грамотно увиливать и сходить с дистанции во время неловких разговоров.       Несколько раз Чонгук не мог удержаться и уделял внимание месту во главе стола, не опасаясь быть пойманным. Прикрывая лицо чашкой саке от остальных присутствующих, Чимин отвечал тем же, подолгу его изучая и наблюдая за тем, как он кормил ребёнка. Испытывал ли он тот же гнев, что и несколько дней назад? Вряд ли в таком случае оябун бы явился к ужину и так открыто проявлял интерес. Но радости от сего факта Чонгук не испытывал, непреднамеренно уходя в себя, печально перебирая волосы девочки на затылке. Сердце его металось от Чимина к Кёко и обратно.       Через час, вдоволь наевшись, она, удобно пристроившись у его бока, задремала. Монотонные разговоры взрослых утомили девочку, а тепло тела Чонгука дало расслабиться в присутствии новых людей.       — Вы только поглядите, — проворковала старушка. — Тянется к нему, как цветочек к солнцу. Иди, уложи её спать.       Оставив гостей, он подхватил малышку на руки, унося на постель, не обратив внимания на то, как Чимин в тайне проводил их странным взором до комнаты.       Приоткрыв окно, юноша впустил остывший с приходом глубокого вечера воздух, чтобы Кёко не маялась от духоты и не ворочалась во сне. Уже собираясь уходить, он напоследок взглянул на неё, и что-то дрогнуло в его груди. Он вернулся, присел на футон, ласково оглаживая пухлую щёчку большим пальцем, аккуратно, опасаясь разбудить, погладил по голове. Малышка приоткрыла сонные глаза, чтобы впервые за всё её пребывание позвать:       — Чонгук?       — Да? — шепнул юноша.       — Не уходи.       Он мог поклясться, его сердце разбилось от горя. Уговаривая себя продолжать дышать и смаргивая подступающие слёзы, пообещал:       — Я посижу здесь, пока ты не уснёшь.       Она быстро провалилась в сон, блаженно причмокивая губами. Чувство безысходности нахлынуло как тайфун, от чьих последствий не скрыться, и Чонгук не мог, коря себя в одиночестве. До этого момента он в полной мере не осознавал, на что решался и чего ему это будет стоить. Покоя? Сердца? Или ни много, ни мало целой души? Она пребывала в печали, ранее свободная от тягот и совести.       Чонгук ещё долго не мог собраться и встать, в горечи скрывая лицо в ладонях. Подняв голову к окну, всматривался в видневшиеся в ясном небе звёзды, пытаясь будто отыскать среди них что-то. Они холодно мигали ему с высоты.       «Прости меня, Боже, за эти мысли. Простите меня и Вы, госпожа».       Он соскрёб себя с футона, на мгновенье остановился перед тем, как выйти к остальным. Словно это могло его очистить, стал приводить помятую одежду в порядок, краем уха слыша бабулино:       — Зачем же он вызывал тебя?       — Чтобы поделиться опасениями. Достопочтенный Токугава крепок здоровьем, но возраст берёт своё.       Чонгук удивлённо замер. Оябун лично знаком с сёгуном, чья кровь по происхождению близка к императорской? Судя по словам мужчины, они не только знакомы, Чимин недавно наведывался к нему с визитом. Имели договорённости? Он знал его без году неделя девять лет, но о связи оябуна с правящим родом слышал впервые. Сколь многое ещё от него скрыто?       — Он хочет удалиться от дел?       Подойдя ближе, но так, что его невозможно было увидеть, он навострил уши. Они говорили о династии Токугава в присутствии бабули? В отличие от Чонгука, ничего не ведающего из-за принципа оябуна держать его подальше от политики и дел семьи, она свободно участвовала в разговоре. Что-то близко к ревности неприятно закопошилось в животе.       — Намерен в ближайшее время. Перед тем как уйти на заслуженный покой, он желает навести порядок в последний раз, потому как его старший сын совсем не заинтересован в государственных делах. В отличие от отца, он часто хворает и не способен ясно излагать мысли, и в приоритете господина Токугавы облегчить чаду задачу.       — Почему же сёгуну не отказаться от власти в пользу среднего сына? Разве это не будет более правильным? — задала вполне логичный вопрос Тидзуру.       — Право наследования, — вклинился Ю. — Он не может им пренебречь. До конца Токугава всё равно не сможет оставаться в стороне, править будет из тени.       Бабуля задумалась, опускаясь на дзабутон. На несколько секунд в комнате повисла тишина, лишь тихо потрескивали дотлевающие угли в очаге. Чонгук аккуратно выглянул, увидев обременённое лицо возлюбленного, бесстрастно наблюдающего за языками пламени.       — Что он поручил тебе?       Юноша вздрогнул, едва проницательный взгляд Чимина вперился в него, словно он изначально знал о том, что их подслушивали. В его реакции не скрывалось неодобрения, он открыто смотрел ему в глаза и словно ждал, когда Чонгук решится подойти ближе, значит, хотел, чтобы разговор был услышан. Сделав неуверенный шаг и не встретив никаких попыток свернуть тему, что подтвердило догадку, он присоединился.       — На юге Сикоку собираются корабли.       Бабуля выронила чашку, но, подавив тревогу, спокойно поглядела на Чимина.       — Огибают южные порты в Кюсю, — продолжил он, — и тайно причаливают, не удосужившись получить разрешения. Сёгун обеспокоен, что это станет толчком к возникновению нового восстания, возможно, куда крупнее, чем в Симабаре.       Даже если бы Чонгук не стремился узнать о произошедшем кровопролитии чуть больше века назад, сыгравшем в истории страны большую роль, то у него бы всё равно ничего не вышло. Хотя бы потому, что итоги этого восстания стали причиной, по которой ему с родителями, убегая из Чосон, пришлось всё плавание тесниться в сыром трюме и под предводительством тайных христиан поселиться близ Хэйан, в деревне, приписанной к местному буддистскому храму.       Гонения тех лет не сравнятся с теми, что есть сейчас — люди научились скрываться под страхом быть до смерти замученными пытками. До прихода к власти сёгунов из рода Токугава в Симабаре имелся монастырь, княжество было прибежищем для христиан, шла крупная торговля с иностранными купцами. Вскоре после засухи, заморившей людей голодом, неподъёмных взысканий и публичных казней по указу сёгуната христиане, имевшие в Симабаре покровительство ронинов и местного даймё, вышли из тени. Ходили слухи, что восставшие изрубили все статуи в буддистских храмах, обезглавив священного Кшитигарбха, а кровь, как вода, струилась рекой со стен замка Хара. Мятеж длился пять месяцев и был подавлен войском сёгуната, последовали многочисленные казни и полный запрет на въезд для «варваров», проповедовавших христианство, с возможностью торговать лишь два раза в год. Отныне, чтобы покинуть страну или вернуться, необходимо получать особое разрешение.       — Господин Токугава пожелал расправиться с ними без шума. Чтобы в случае их… — секундная заминка, — миссионерской цели не дать им принести раздор на его землю.       Чонгук напрягся всем телом. Он испуганно посмотрел на Чимина, никак не выдавая смятения, чтобы ни Тидзуру, ни Ю ничего не заподозрили. Тот смотрел в ответ с сожалением, заметным исключительно одному человеку, — другие могли подумать о его излишней серьёзности. По спине побежали стаи мурашек от мысли, что мужчина вынужден подавить назревающий конфликт, убить кого-то, кто укрывал «варваров» только потому, что они возможно молились другому божеству. Он дал ему услышать это с целью показать своё отношение к приказу, который обязан выполнить? Что бы сказал сёгун, узнай, что его верный слуга скрывал одного из преступников у себя дома?       — Кто знает, какую они успели посеять смуту? — непринуждённо отметил Ю.       Больной укол в груди вынудил Чонгука отвернуться и впиться ногтями в руку, дабы не дать эмоциям найти выход. Ожесточившиеся черты любимого лица и сжатые в недовольстве челюсти остались им незамечены.       — Это такие же люди, подручный, — осадил его оябун, не позволяя сказать лишнее. — Среди них в том числе жители Сикоку. Вряд ли они заслуживают смерти. Мы — возмездие, не пытка.       Ю поспешил исправиться, сделав поклон.       — Прошу прощения, господин. Много болтаю.       — Ты же так не считаешь? — поинтересовалась бабуля.       — Неважно… — Чимин осёкся. — Неважно, как я считаю. Сёгун поручил, я выполняю.       — Но ты не разделяешь его мнения?       Чонгук тоже заинтересовано вскинул голову, ожидая услышать ответ, как и старушка, с надеждой взирая на мужчину.       — Я думаю, их голос имеет право на существование.       Когда от огня остались угли, ужин подошёл к концу. Разговоры уже не имели как таковой ценности, юноша пару раз попытался влиться, затихая едва не сразу — иные думы занимали его. Куда охотнее он переглядывался с Чимином: сначала тот скрывал это от других, посвящая себя коротким фразам в сторону то Ю, то бабули, под конец и вовсе не реагировал на них. Стоило Чонгуку согласно поддакнуть Тидзуру, оябун оживлялся, но едва он снова уходил в себя — умолкал вместе с ним.       Всё естество Чонгука тянулось к Чимину — мимолётное ощущение, страсть которого загибалась под гнётом тяжбы, что он намеревался понести. Чем глубже делалась ночь, предвещая скорый день и предстоящий выбор, тем сильнее его внутреннее чувство справедливости и холодный разум соперничали друг с другом. Он стыдил самого себя, клял на чём свет стоял и в то же время вспоминал, что быть с Чимином — цель его жизни. Всё, чего он желал, всё, о чём молил господа, находилось здесь, в этой комнате. Он любил его, жаждал быть частью его жизни, и оябун хотел того же. Наверняка ему по ночам так же тошно и одиноко. Ведь всё, к чему они стремились эти годы, — быть друг у друга.       — Ю, займи бабулю.       Чимин подошёл, неожиданно предложив руку, хотя ещё днём отнёсся к нему со строгостью и не стал дожидаться, пока он выйдет из-за стола.       — Пойдём со мной.       Приняв помощь, Чонгук вышел с ним на улицу. Не отпуская ладони, тот повёл его под старую вишню во тьме точно вновь, как когда-то давно, ожившую благодаря цветным завязочкам. Чимин умиротворённо созерцал, как играл с ними ветер. Более не исходило от него подавляющей ауры, а намёка на улыбку на пухлых губах не наблюдалось и в помине.       — Ты весь вечер сам не свой. За столом стыдливо уводишь взгляд, хоть и минутой ранее мог быть преисполнен надежды.       Юноша беспокойно смял ворот кимоно, будто ему нечем дышать.       — Чимин, — больно сглотнул — пересохло в горле, — боюсь, я совершу ошибку.       Он не ждал смеха или осуждения, сейчас глава стал Чимином — мудрым и спокойным мужчиной, на чей опыт и разум Чонгук всегда полагался и которого горячо любил. Оябун, в свою очередь, был полностью открыт к диалогу — спала пелена злости и обиды от преданного доверия.       — Все совершают ошибки, — его голос напомнил о наставительном тоне отца из детства. — Невозможно узнать заранее, правильным ли будет выбор, пока не сделаешь его. Что есть ошибка? Сказанное слово, молчаливое согласие, принятие неизбежного… Куда важнее понимать, что ты теряешь, если предпочитаешь одно другому.       — Что теряю я?       Взгляд Чимина вспыхнул.       — Это ты сам решаешь. Только ты вправе знать, что тебе нужно.       Отпустив сомнения, Чонгук признался:       — Не хочу выбирать.       — Придётся, иначе за тебя выберет кто-то другой.       Под кем-то другим он имел в виду себя. Чимин не станет думать долго — либо отошлёт причину их споров подальше отсюда, либо, как и предупредил Ю, если Чонгуку не хватит смелости, отправит их обоих. Он ведь мог сделать это ещё неделю назад, но сам не осмелился отпустить его, оттого поручил дело подручному. И в эту секунду мягок, потому что осознал в полной мере, что они могут расстаться и никогда больше не увидеться — правила семьи не допускали послаблений.       — А если выбрать и то, и то?       — Какие-то вещи не могут существовать параллельно и исключают возможность обладать остальными одновременно.       Чонгук прикусил губу, переваривая услышанное. Чимин охотно и доступно отвечал на любой вопрос, тогда как его мутило от напряжения. Положение, в котором в данный момент находился, он сравнил бы с переправой через мост. Стоит ступить на один из берегов, с другого обрежут канат.       — Мне тут передали одно интересное послание.       Не успел он опомниться, Чимин достал из-за пазухи его письмо и, игнорируя попытки остановить, вслух продекламировал:       — «Я знаю, время подходит к концу, и если мне суждено покинуть семью, то уйти молча кажется неправильным. Всю жизнь я старался ступать праведными путями, ведомый волей господа. Пути были и долги, и коротки, каждый раз убеждали, что ошибки неизбежны, но глаза мои до недавних пор оставались слепы. Я слишком поздно осознал: поступки требуют не объяснений или извинений, они ждут часа принятия ответственности за их последствия. И если прощание с тобой послужит тому уроком, так и быть, я больше никогда не потревожу тебя».       Выведенные дрожащей рукой собственные слова было тяжело слушать — из чужих уст они звучали куда отчаяннее, чем он себе представлял, но взвешенно. Написанное в послании для близких людей всегда сокровенно и оторвано от сердца. Сейчас он понимал, как много значили для него эти слова, и то, как Чимин читал их, — вкрадчиво, деликатно, чувственно — делало его бесконечно слабым. Чонгук подавлено стоял, в летнем дворе замерзая как на ледяном декабрьском ветру посреди пустыря.       — «Я стараюсь убедить себя быть сильным, но врать сейчас неуместно. Мне страшно, и пишется это вовсе не с целью расположить к себе. Девять лет смыслом моей жизни был только ты, за тебя молился, в тебя веровал. И мысль о том, что моя жизнь станет моей заботой, а ты — не её частью, внушает уродливый страх. Прикажи исчезнуть сам, если такова твоя воля, — я покорюсь. Только вот если этот момент наступит, знай…».       Оябун пронзительно посмотрел на него поверх письма и так, что Чонгук едва дышал, зачитал наизусть:       — «Я буду уповать и молиться, что где-то там мой господин живёт счастливо и в здравии, но я без него, увы, продолжить жить счастливо уже никогда не смогу».       Тишину, которая обрушилась на них, не заглушал шумный стрёкот цикад. Отсутствие улыбки на пухлых губах показывало его отношение к написанному в письме. Он явился днём и пришёл на ужин с целью удостовериться, что Чонгук уходить не намерен, а на деле видел, как тот до сих пор находился в смятении.       — Я думал, ты уже решил.       — Да… Да, — слабо пробормотал он. — Просто…       Заметив растерянность, оябун быстрым шагом преодолел расстояние, прижимаясь щекой к его виску, рукой бережно сжал кудряшки на затылке. Чонгук невольно схватился за возлюбленного, как утопающий за соломинку. Ощутив его глубокий судорожный вдох грудью, Чимин громко прошептал:       — Ты запутался.       — Тебе не понять, — просипел юноша глухо. Всхлипы не рвались наружу, слёзы не наворачивались на глаза — эту часть себя он подавил ещё в комнате Кёко. Только рёбра сводило от боли.       — Никогда, — Чимин за подбородок поднял его голову, заботливо оглаживая щёку костяшками пальцев. — Ты сказал, на всё моя воля. Я не хочу выносить приговор. Если сделаю так, как угодно моей воле, разобью тебе сердце. Понимаешь?       Чонгук понимал. Он обязан выбрать сам, дабы не стать пленником сожалений в будущем.       — Не кори себя, ладно? Что бы ни предпринял, не стыди. Ты не плохой человек, Чонгук.       Чимин сосредоточено изучал его лицо вблизи: изогнутые страдальческой дугой брови, грустные глаза с залёгшими под ними тенями и искусанные в порывах самоистязания уста — поцелуй он его, ощутит неприятный солёно-металлический привкус от кровоточащих ранок. Поглаживая родинку под нижней губой, он заворожённо наклонился, почти поддаваясь моменту, но вовремя опомнился в нескольких миллиметрах. Чонгук нервно выдохнул ему в лицо.       — Мне стоит уйти. Иначе будет нечестно.       — К-конечно.       — Скажи Ю, что я пожелал прогуляться в одиночестве.       Юноша кивнул, неохотно разжал руки, отпуская ворот ставшего и ему родным своим мускусным запахом и мягкостью ткани турумаги, наблюдая, как мужчина медленно отдалялся, даже не обернувшись. Он ощущал, насколько сильно жаждал этого поцелуя и утешения, даруемого с ним. Как Кёко, что, испугавшись кошмара, тянула к нему руки ночью, так и он испытывал потребность оказаться в безопасности и комфорте любимых объятий.       Цветные завязочки трепетали на ветру, путаясь в сухих ветвях, чья жизнь остановилась во времени, а под ними — взволнованный и сокрушённый он, едва стоящий на ногах.       Если бы кто-то хоть на секунду представил, как он устал постоянно глядеть ему вслед.       — Чимин!       Оябун замер, не удержавшись, крутанулся на месте, чтобы поймать в объятия юношу, который с жаром и тоской поцеловал его, наплевав на здравый смысл. Какое он имел значение теперь? Пылко осыпая поцелуями родное лицо и вновь приникая к устам, Чимин до фанатичности сжимал его руками, будто это последняя встреча. Горько-сладкая любовь, всепоглощающая, как огонь, охватила разум обоих, скрываясь в крошечных деталях: в том, как они жались ближе, путешествуя руками по спине, как сильно нуждались в воздухе, но не отрывались друг от друга ни на одну жалкую секунду.       Разлука для тех, кто едва постиг прелесть любви, через непростые обстоятельства научился наслаждаться шансом иметь рядом человека, являвшегося ежедневной причиной для улыбки, невыносима. Они оба больше не представляли свои жизни друг без друга. Тьма сокрыла лихорадочно пылающий румянец, поглотила мелодичным шумом ночи звуки поцелуев, став прибежищем для двух влюблённых. Чонгук подставлял щёки, позволял опускаться губами по шее и проникать под ворот кимоно, прикрывая подрагивающими пальцами рот, не давая этим непроизвольно вырвавшимся звукам нарушить их тайну, и снова оказывался зацелован в припухшие губы.       — Прошу прощения, что прерываю.       Чонгук приоткрыл подёрнутые туманом наслаждения глаза, посмотрел поверх чужого плеча туда, где в десяти метрах от них стоял нахохлившийся Асахи. Вопреки знанию, что вышедшая из-за облаков луна выдала их перед сторонним наблюдателем, он не сжался и от оябуна не отошёл, оставив руки на плечах.       — Или мне подождать, пока вы не закончите? — увидев, каким настороженным стал юноша в его присутствии, глава бросил на друга грозный взгляд, и Асахи, решив разрядить обстановку, как обычно отшутился, но впредь без злого умысла. — Тут мой дом. Так что, если позволите… — оябун ничего не сказал, Чонгук же просто ожидал, когда японец уже, наконец, перестанет занимать их время. Тому слова не требовались. — Хорошо, я понял.       — Как прошло? — поинтересовался Чимин, получая в ответ раздражённый жест рукой. Кто бы сомневался, что он на самом деле всё это время знал, куда Асахи запропастился — птица над территорией семьи без его ведома не пролетит.       Стоило мужчине подойти ближе, они узрели на его щеке красный, чуть вспухший след от пощёчины.       — Что с ним приключилось? — шепнул юноша.       — Наведывался к Рин, — неужели тот… — предложить ей стать кем-то вроде наложницы.       Не позвал замуж? Не то что бы Чонгук обрадуется встрече с Рин, если выдастся такая возможность, — хотя было бы забавно стать свидетелем того, как она повела бы себя рядом с ним как с господином — просто отчего-то девушку жаль. Кому-кому, а ей с ухажёром не повезло. Что ж, теперь Асахи может забыть о доме ойран — его там ни в каком виде не потерпят.       — Он безнадёжен…       Они, переглянувшись, усмехнулись. Со смехом улетучилось чувство недосказанности, и им как прежде стало легко находиться поблизости. Оябун, запоминая черты лица напротив, бережным движением погладил скулу и, ласково проведя указательным пальцем по линии носа, оставил долгий поцелуй на губах на прощанье. Он никогда ещё не был таким чутким по отношению к избраннику и впервые открыто позволил увидеть ту сторону себя, которая шептала спящему юноше сокровенные слова на ухо в доме ойран.       — Решишь уйти — смирюсь и мешать не стану. Решишь остаться — буду ждать дома.       И скорым шагом удалился, исчезая во тьме. Чонгук поёжился, в одиночестве снова озябнув. Неожиданно его внимание привлёк шорох — сливающаяся с землёй ящерка, быстро перебирая лапками, спешила скрыться в траве. Он задумчиво проследил, как она, вильнув хвостом, юркнула в спасительную тень листвы, и побрёл обратно, едва переставляя ноги.       У дома возвышалась фигура — подручный его давно ждал. Поднявшись на веранду, юноша с секунду посмотрел в его внимательные глаза и без слов вошёл внутрь, слыша, как закрылась за ними дверь.

🌠🏯🌠

      Рынок гудел. Зазывалы и горожане жужжали, как пчёлы в улье, с самого утра. Лоснился шёлк в торговых лавках, кудахтали в клетках беспокойные куры, выставленные на продажу. Кёко указала на одну из них, получая в ответ его сдержанный кивок.       Ю и сопровождающие следовали с вещами следом, но на расстоянии, не мешая им дивиться товарам, что предлагали на выбор улыбчивые торговцы: дивные одежды, искусные поделки из камня и все предметы роскоши, которые только можно придумать. У лавки с детскими игрушками они задержались. Девочка деликатно осмотрела куклу-сестричку, попробовала поиграть с тэгурума.       — Посмотри сюда, Кёко.       Чонгук показал ей сделанную из бумаги ласточку на верёвочке, напоминавшую бабулиного змея, и подкинул её вверх — та затрепетала на ветру и раскрылась, издавая забавный звук из-за двигающегося в полёте хвоста. Кёко горящими глазами следила за ним, попросив предать игрушку ей, чтобы тоже попробовать.       — Берём вот эту, господин.       Схватив подарок, она с радостью прыгнула на руки юноше, едва он позвал, опасаясь, что растущая толпа напугает малышку.       За южными воротами рынка, в противовес северным с бедняками и убогими, располагался фонтан с видом на величественный замок Эдо, чьи дворы по слухам огорожены крепостями со рвами. Они остановились, любуясь его возвышающейся над городом башней в окружении раскидистых сосен, чьи шапки напоминали зелёные облака. Девочка ткнула в резиденцию пальцем.       — Ты бы хотела там побывать? — понял он.       Она кивнула, следом указав на юношу.       — Со мной? Хм-м-м… Тогда мне нужно стать высокопоставленным господином, чтобы находиться там, верно? Я буду господином, а ты моей подопечной. Согласна?       Кёко волнительно хлопнула в ладоши, оценив расклад, где в будущем они всегда будут вместе. Радость преобразила её личико, а огромные щенячьи глаза, смотрящие столь преданно и чисто, превратились в милые щёлочки-улыбки. Чонгук тяжело вздохнул и аккуратно поставил девочку на землю.       — Прогуляемся, милая?       Сопровождение надзирало за тем, как они ходили вдоль площади, как ястребы с ветки, высматривая среди прохожих возможную угрозу. Один только их вид отпугивал людей, которые если бы и осмелились причинить зло умышленно, десять раз перед этим подумали. Подручного оябуна знали в лицо, и любой, кто находился рядом, в представлении не нуждался.       Ю не спешил навязывать свою компанию и не торопил их по дороге, уяснив приказ не мешать, пока Чонгук сам того не повелит. С утра он ему слова лишнего не сказал, затаив маленькую обиду за ту фразу за столом, да и общаться с кем-то в данный момент рвения не испытывал. Если кто-то и смог бы найти слова утешения, юноша не выслушал бы — он должен отложить этот миг в памяти, его неизбежность и свою муку, насытиться сполна, переполниться горем, которое будет ему уроком. Обжечься с целью научиться осторожности.       Кёко была непривычно активна, с задором играла в догонялки, козочкой резво прыгала впереди — вдали от всего, что связано с борёкудан, её детская натура расцветала в полную силу. Глядя на девочку, Чонгук догадывался, по каким причинам Чимин не решался принять его в семью долгое время. Она — ребёнок, и место ей где угодно, но не в преступной группировке. Невинная детская улыбка, которой она одаривала, убеждала его в этом.       Дoрoгa привeлa иx в тиxий, нeпримeчaтeльный рaйoн. Шумныe трaктиры cмeнили уютныe чaйныe дoмa, бьющaя ключoм жизнь цeнтрaльнoгo и близлeжащиx к нeму рaйoнoв Эдo кoнтрaстирoвaлa с бeзмятeжнoстью улиц, гдe иx встрeчaли привeтливыe люди по виду срeднeгo дoстаткa. Кёко без особого интереса шагала рядом, держа его за мизинец, и удивилась, когда они остановились. Чонгук не в силах поглядеть на неё, храбрясь, оповестил:       — Мы пришли.       Перед ними возвышался старый дом с ухоженной верандой и подчистую убранным двором. На вязаной лежанке у входа вылизывалась кошка. Смерив гостей ленивым взором, она поднялась, выплывая навстречу, перепрыгнула добротно сколоченный забор и потёрлась о ноги прибывших. Кёко хихикнула, наклоняясь, и любвеобильная мурчащая кошка тут же поставила лапы ей на колени, выпрашивая ласки. Чонгук с замиранием сердца проследил, как Ю открыл калитку, пропуская солдат с вещами, поднялся по ступенькам, чтобы постучать в дверь. Юноша присел на корточки, привлекая внимание девочки.       — Кёко… Помнишь, мама доверила тебя мне? Она тебя очень любила и не хотела отпускать, но ей пришлось, — осмысленный кивок. — Маме под небом было нелегко. Солнце, под которым ходим мы с тобой, жалило её, ей всё труднее удавалось опекать тебя, и чтобы освободиться, она, точно воздушный змей, взмыла в облака. Прямо сейчас она, возможно, наблюдает за нами.       Кёко волнительно подняла голову, пытаясь рассмотреть знакомое лицо.       — Мама? — указала она вверх.       — Мы с тобой, к сожалению, её не увидим, для нас солнце светит слишком ярко. По просьбе мамы я заботился о тебе, как мог, потому что так же, как и она, хочу делать для тебя только лучшее. Но в будущем, как бы сильно ни желал, я могу не уберечь тебя от беды, и маме не будет покоя на облаках.       Дверь открылась. Ю поклонился хозяевам — молодым женщине и мужчине приятной наружности, точно отражение их жилища, опрятных и мирных. Они заволновались, встретив на пороге подручного, и нетерпеливо завертели головами, замечая за забором юношу с ребёнком, который не спешил ступать в чужой двор.       — Я не смогу позаботиться о тебе, а они, — Чонгук взглядом указал на пару, — смогут. Как ты того заслуживаешь.       Несмотря на возраст, Кёко обладала удивительной проницательностью и быстро расставила всё по местам, но никак не отреагировала, кроме как испуганно обернулась в сторону дома. Вот он, миг, который необходимо высечь остриём на подкорке сознания: не желаешь этой боли — держи себя в узде. Он слышал, как подручный просил всех подождать.       — Кёко, я знаю, тебе страшно, — тихо прошептал юноша, скрывая дрожь рук тем, что погладил её по щеке, — но обещаю, они не обидят. Веришь мне?       Девочка хлюпнула носом, цепляясь за ворот его кимоно, но, как и всегда, ничего не сказала, пусть и не понимала, в чём перед ним провинилась. Её молчание разрывало душу на части. Что она чувствовала? Что стремилась поведать, объясняясь одним лишь взглядом? Смиренность, исходящую от маленькой подневольной девочки, чью судьбу несправедливо решали серьёзные взрослые, оказалось сносить больнее пощёчины или удара. И никому не было дела до того, как она справится, насколько ей страшно снова быть брошенной. Чонгук стиснул челюсти, прижимая Кёко к себе, а она не оттолкнула вопреки опасениям — обхватила за шею насколько позволяли тонкие ручонки.       — Обещай и ты, что не будешь плакать.       Его душа выла волком, сколько бы он не смирялся с мыслью о расставании. Но отпустить сейчас лучше, чем допустить даже малейшую вероятность потерять вовсе.       — Чонгук, пора, — подручный мрачной тенью возвышался над ними — они и не заметили, как он подошёл.       Юноша судорожно вдохнул через нос, ощущая, как разрастался ком в горле, приложил дополнительные усилия и отстранился от малышки.       — Давай же встретимся однажды в замке.       Чонгук глядел, как Ю уводил Кёко, представлял супругам, и те, глубоко поклонившись всё ещё стоящему поодаль от двора юноше, волнующе, но счастливо зашли в дом. На пороге Кёко обернулась. Гулкий удар. Секундная заминка длинною в вечность. Сквозь горечь он поднял руку на прощанье.       Когда дверь закрылась, подручный поспешил вернуться. Охрана возникла позади, готовая сопроводить их к Чимину сиюминутно.       — Они в курсе, что я буду следить за любым их шагом?       — Уверяю, — убеждал его Ю, — они осознавали, какую ответственность берут, соглашаясь удочерить дитя из борёкудан.       Первое, о чём подумал Чонгук вчера, выдвигая супругам требования, — контроль, который он собирался осуществлять после передачи во избежание неприятных ситуаций. Им следовало помнить об этом, вставать утром с мыслью, что Кёко — особенный ребёнок, и за спиной её непростые люди.       — Они не должны упоминать обо мне, чтобы она как можно скорее забыла о моём существовании.       — Я передал всё в точности, как ты сказал.       Чонгук кивнул, дотошно рассматривая участок семьи. Господа Муширо обеспечены, но не богаты, что исключало поползновения в сторону свободы воли Кёко; частые гости в храме, религиозны и как следствие добродетельны, раздавали по субботам еду беднякам с десяти до двенадцати; не могли иметь детей, оттого ценили шанс иметь ребёнка, хоть и неродного.       — Всё же ты оставил девочку.       Юноша ощущал, как медленно билось в груди сердце. Сгорая в огне, оно, как сталь в руках кузнеца, закалялось с каждым ударом. Это был правильный выбор, взвешенный. Любовь — это всегда жертва: времени, сил, собственных идеалов, принципов, личного или чужого счастья и многих других вещей, возлагаемых на алтарь во имя неё. Настоящий избранник оябуна должен уметь чем-то поступаться. Жертвуя Кёко, он доказывал любовь и глубокую преданность Чимину. Им обоим.       — Если ящерица хочет выжить, она обязана отбросить хвост.       Подручный удивлённо вздёрнул бровь, так как ждал иного, что он, как минимум, погрузится в печаль и запрётся в комнате на несколько дней. Наконец, Чонгук тоже понял, каково это — не оправдывать чьи-то ожидания, а превосходить их.       — Возвращаемся. Меня давно ждут, — Чимин ещё не в курсе его решения и наверняка от беспокойства избил дома все углы. Развернувшись на пятках, юноша поравнялся с подручным, впервые смотря на него сверху вниз. — И да, Ю, панибратство оставь для Иошинори и Асахи. Не забывай, с кем разговариваешь. Знай своë место.       Мужчина замер. Его зрачки расширились, и благоговейное выражение, каким он одаривал Чимина, начало зарождаться в глазах. Это красивое, но бесстрастное лицо вернуло его в прошлое, на шестнадцать лет назад, когда он встретил в переулке своего спасителя — в плавных юношеских чертах скрывалась пробудившаяся ото сна жёсткость. Отступив в сторону, он смиренно встал позади плеча, склоняясь в глубоком поклоне.       — Да, господин.       Чонгук отдалялся от дома, где намеренно похоронил грёзы, полные безмятежности и света, ведь жизнь, что наполнит тот с сегодняшнего дня, ему не к лицу. Его будущее другое. Ради шанса вступить в завтрашний день он, отринув сомнения и прошлые идеалы, погрузится в тень, дабы воссиять в полную силу. И все, кто раньше считал его недостойным стоять рядом с оябуном, упрекая в слабости духа, однажды непременно встанут перед ним на колени.       «…Через Христа, Господа нашего. Аминь»