五 — Кёко
24 апреля 2022 г., 12:40
Крики гусей перелетных… Им вторя, Возносятся к небу стенанья мои: Горько встретить мне осень В сердце твоем. Ки-но Цураюки
Запах ароматного чая стремительно растворялся в воздухе, пока Чонгук ютился на пороге тясицу. Справа от него расположились Иошинори и Юи, слева — стоял Ю, облокотившись о сосну. В саду всего несколько минут назад проводилась чайная церемония, но Чимин сказал, что это предлог. Юноша тогда ещё не знал, о чём это он, лишь только когда все выбрались из домика, к нему пришло осознание. Предстояла драка. И не между абы кем, а оябуном и Асахи. Взвинченный Чонгук с интересом разглядывал двух давних друзей, обменивающихся ухмылками. Они сняли сковывающую движения лишнюю одежду, и воздух вокруг неожиданно потяжелел. Во всех присутствующих взыграл азарт. На ум почему-то пришло: «Как тогда. Как тринадцать лет назад». Его там не было, но отчего-то имелось стойкое ощущение того, что всё так и происходило. — Чонгук, — позвала Юи, — несмотря на то, что ты ещё совсем новичок, церемония вышла замечательной. Твой дебют выдался впечатляющим. Девушка широко улыбнулась ему. Её умение разбавлять напряжённые моменты беседой всегда проявлялось вовремя. — Это не мне решать, — он одарил её такой же яркой улыбкой. Хорошо, что Чимин заранее подсказал, как стоило вести беседу в компании, и эта фраза как нельзя лучше демонстрировала его умение поддерживать разговор и при этом не выглядеть невоспитанным. — Скромняга, — удовлетворённо прощебетала она. — Тот чай, что приготовил господин, разве он не хорош? Уголок губ неосознанно съехал вниз. Он почувствовал, как взмокла спина от давления. «Эта та самая беседа о чае!» — он всеми силам старался не коситься в сторону Чимина, будучи один в окружении сразу трёх японцев. — «Ну и кто там говорил про поддержку?!» — Он был замечательный. Такой богатый вкус… В остальном его знания о чае были невыдающиеся, сколько бы Чимин усилий на уроках ни прикладывал. У Чонгука всё просто: безвкусное, сладкое, горькое, пахло орешками. Но он не был уверен, что такой ответ поразил бы кого-то и создал о нём и хозяине дома славное впечатление. Позавчера он краем уха слышал разговор Чимина со слугой, обычно прибирающей тясицу перед приходом гостей и забирающей на рынке заказанные оябуном чаи. Он запомнил только название провинции, потому что ещё смеялся втихомолку, что звучало как-то странно, но сегодня она спасёт его. Решив не рисковать с названиями сортов, он ответил: — Суруга славится своими плантациями. Господин прекрасно разбирается в чае — это у него не отнять. В это время на полянке, игравшей роль поля боя, готовились к схватке мужчины. Асахи бросил разрабатывающему плечо Чимину: — Готовьтесь размять косточки, мой господин. — Мне это не требуется. А ты как, песок ещё не посыпался? Асахи недовольно фыркнул под нос — издёвка оябуна поумерила его пыл. Юноша у тясицу удивлённо рассматривал главу в приподнятом настроении. Он впервые видел, чтобы тот дразнил кого-то, как мальчишка, и это нравилось ему куда больше, нежели привычный хмурый вид и отрешённость. Не успел в саду опуститься на землю сорвавшийся с гортензии лепесток, — Асахи метнулся стрелой вперёд, делая первый выпад, от которого Чимин увернулся, отклонившись корпусом назад и чуть влево. Он внимательно следил за движениями противника и, будто зная наперёд, поймал его ногу, метившую прямо в голову, способную вынести с поля боя любого, не слишком шустрого. Проявив ловкость, достигнутую через упорные тренировки, Чимин ударил под дых, вынудив мужчину сделать два шага назад. Пыль танцевала под подошвой мягких полусапог, бесшумно ступающих по редко поросшей короткой травой полянке. Сложно сказать, кто из них лучше на первых минутах боя, но уже прослеживалась манера каждого. Асахи силён, все движения выглядели тяжёлыми, руки японца были налиты не иначе как свинцом, отчего удары казались достаточно крепкими. Попади под один случайно — свалишься замертво. Чимин же был другим. В то время как Асахи полагался на силу, оябун просчитывал любой шаг, держал голову холодной. Во всём, что он делал, ощущались отголоски прошлого беспризорнического времени, а на улицах мало уметь махать кулаками. Гибкое, жилистое тело в противовес крупной комплекции оказалось изворотливо и прытко. Ни одного выпада впустую — Чимин расслабленно уклонялся, экономя силы и концентрируя те лишь во время атаки. Оба мужчины не уступали друг другу. Чонгук с замиранием сердца наблюдал, как они наносили точные удары, где-то превосходили противника, где-то уступали, но задеть себя больше никто из них другому не позволял. После пяти минут шуточной потасовки они разошлись на безопасное расстояние. — Вы меня удивили, господин, я думал, всё закончится на первой минуте, — тяжело дыша, сказал Асахи. — Сочту за похвалу. Я тоже не рассчитывал, что всё так затянется, — нашёлся, что ответить, верховный. — Так что давай закончим поскорее. — Боитесь выдохнуться? — Забочусь о твоей чести. Не хочу, чтобы потом это выглядело, как избиение младенца. — Насмехаетесь? А вот и зря! — японец вновь рванул вперёд. — Все эти года я не валял дурака! И был так резок, что никто из присутствующих не ожидал. Крепко стиснутый кулак почти задел скулу Чимина, еле-еле успевшего отскочить. Впредь их движения стали ещё быстрее, дружеская драка перестала быть таковой. И когда Асахи нацелился на живот оябуна, Чонгук испуганно вздохнул, крепко вцепившись в первое, что попалось под руку, — ладонь Юи. Девушка усмехнулась, и он стушевался, всем видом стараясь показать, что это случайность. Он мог непроизвольным восклицанием сбить Чимина с толку, поэтому юноша сделал усилие над собой. Когда ему сказали, что предстоял поединок, то он до конца не осознавал, что удары будут вовсе не дружеские. Ему стало неспокойно от мысли, что Чимин может пострадать. Не сразу, но он почувствовал взгляд, хозяином которого являлся Иошинори. Как тогда на площади, когда Чимин поставил под сомнения свой же приказ после его просьбы, ронин прожигал в нём дыру. Это длилось всего несколько секунд. Иошинори наблюдательный и проницательный воин, ему подвластны ключи от всех секретов, из-за чего Чонгук почувствовал себя неуютно. Юноша не стремился оправдывать чужие надежды, он покорен лишь перед оябуном и таковым оставался, но иметь репутацию балласта в глазах приближённых Чимина не хотелось. Бывший самурай ничего не скажет, не проявит дерзости, однако неизменно будет наблюдать. — Зря переживаешь, — заговорщицки прошептала на ухо Юи, чтобы другие мужчины не услышали, словно это секрет, который должен остаться только между ними. — Господин ни за что не позволит себе проиграть. — Почему Вы так считаете? — внимательно следя за схваткой, поинтересовался Чонгук. — Потому что он главный. Потому что ты смотришь. Он неловко покосился на неё, видя ту самую загадочную улыбку девушки, которая, будто ничего такого не сотворив, вернулась в прежнее положение, только для него указывая пальцем вперёд. «Гляди». Именно в этот момент Асахи, затормозив буквально на миг, неосознанно дал Чимину преимущество. Оябун ударил локтем противника, собирающегося напасть со спины, выводя того из равновесия, перехватил правую руку и совершил бросок через себя вперёд с колена. Японец завалился на землю, поднимая в воздух столп пыли. Чонгук первым радостно подскочил с насиженного места. Юи улыбнулась, Иошинори и Ю ознаменовали победу главы аплодисментами. Обескураженный Асахи поднялся с помощью Чимина, по правилам поклонился в ответ, выражая уважение и благодаря за бой. — Тренируйся, друг мой. — В следующий раз будьте уверены, господин, — пообещал Асахи, игнорируя возглас Иошинори о том, что ему запрещено ложиться спать ногами в сторону дома господина, не то что драться с ним ещё раз, — я выйду из схватки победителем. Наконец, Чимин встретился взглядом с Чонгуком, счастью которого не было предела, и неожиданно радушно раскрыл руки, позволяя упасть к себе в объятия. Удивительно, как он иногда всё же позволял себе некоторые вещи в присутствии близких людей, такие как подтрунивания или проявление особых чувств. Чонгук сразу же прижался, зная, что его никто не услышит. — Я ни секунды в тебе не сомневался, — и уже громче добавил: — Вы были превосходны, господин, — не забывая, обратился ко второму мужчине: — Господин Асахи, Вы тоже. — Какая любезность, — отпустил тот ехидный комментарий. Оябун, заслышав его интонацию, довольно расхохотался, отчего румянец проступил на щеках юноши. — Не завидуй, Асахи, — он с намёком положил руку на талию Чонгука, что открыто праздновал с ним победу. В отличие от главы, тому не с кем разделить поражение. — Ты должен проявить признательность, он ведь искренне. Друг, себе не изменяя, не посчитал нужным извиниться и поблагодарить. Но от него никто и не ждал. Иошинори с Юи ушли первыми, за ними Ю и Асахи, отказавшись от идеи, чтобы их проводили. Вскоре в саду остались только они вдвоём. Чимин притянул Чонгука ближе, утыкаясь носом в тёплое плечо. Хлопковое хаори вобрало его нежный аромат. — Победители обычно получают награду. Он поднял голову, чтобы понаблюдать за чужой реакцией, и тогда юноша звонко чмокнул его в щёку, тут же вырываясь из объятий и убегая прочь по тропинке. — И это всё?! — Хочешь больше — догони! — крикнули в ответ, прибавляя в скорости. Он только что, как бы, сражался! Его возлюбленный действительно безжалостен… Продолжая ошарашенно стоять у домика, Чимин глядел вслед курчавой макушке, убеждая себя, что не станет бежать следом. А потом сорвался, влекомый мелькающим среди зелени голубым хаори, дабы догнать его обладателя у молодой сосны и поцеловать в розовые губы, получая долгожданную награду.🌠🏯🌠
— Не могу поверить! Чимин, слыша потрясённое восклицание, оторвался от бумаги. Посереди комнаты стоял Чонгук и, осматривая себя, как можно усерднее пытался одёрнуть кимоно. — Я уже несколько раз равнял полы! Несколько раз перевязал пояс! Оябун задумчиво опустил взор на чужие ноги. Вместо выглядывающих по правилам лодыжек он увидел, что ткань располагалась значительно выше и открывала куда больше, чем нужно. Красный и раздражённый Чонгук этим фактом был очень огорчён, вновь развязывая оби, чтобы оттянуть ткань ниже. Чимин отложил кисть, поднимаясь с места. — У тебя ничего не получится, — мужчина мягко перехватил тёплые ладони, беря всё под контроль. — Ты вырос. — Вырос? — растерянно пробормотал юноша. — Да, это единственная причина тому, что кому-то коротка старая одежда, — Чимин плотно запахнул кимоно, подвязал талию нижним поясом, последним штрихом стал оби поверх него. — И как я не заметил раньше? Всё время ведь на глазах. Когда всё было готово, оябун оценил проделанную работу и наконец-то поднял голову. Чонгук стоял, потерянно рассматривая ноги. Неужели это кимоно любимое, раз он так опечалился? — Ничего страшного. Это всего лишь одежда. Мы купим тебе новую. — Ты не понимаешь, — полным чувств голосом возвестил тот, воззрившись на него огромными круглыми глазами. — Я расту. — Люди растут. Это не новость, — кивнул мужчина, видимо, слишком недалёкий, чтобы понять весь масштаб трагедии. — Я обую гэта и стану намного-намного выше тебя! Одному Богу известно, сколько я ещё буду расти! Чонгук страдальчески возвёл глаза к небу, дойдя до футона, плюхнулся на него и уткнулся лбом в колени, как будто больше не видел смысла в том, чтобы проживать этот день. Чимин молча недоумевал. Он ведь вытянулся на несколько сантиметров, разница в росте не такая уж большая. Разве иметь выдающийся рост — не мечта любого мужчины? Но хоть и не понимал, оябун собирался попытаться проявить чуть большее внимание к возлюбленному. Он пообещал себе работать над собой, вот он шанс. Чимин присел на корточки рядом, немного подумал, положил ладонь на его затылок, нерешительно поглаживая. На него сразу уставились растерянными блестящими глазами. — Почему ты считаешь это проблемой? — Это ведь некрасиво! Как избранник главы борёкудан может быть выше его самого? Мы будем выглядеть глупо. Люди начнут смеяться над тобой. Я всё испорчу. Любопытно, что Чонгука не смутило, что этот самый избранник главы борёкудан тоже мужчина, и никак не женщина. Ничего, его люди как-то жили с этим. Только говорить о том вслух не стал, а то мало ли. — Ты слишком печёшься об облике и реакции остальных. Поверь, мои люди не перестанут меня уважать только потому, что увидят, как рядом со мной идёт молодой, красивый и высокий юноша. Чонгук, о чём-то задумавшись, нерешительно пожевал губы. — А ты? Тебе не будет стыдно? — Мне всё равно, — признался он честно. — Разве что смотреть на тебя голого будет в стократ приятней. Знаешь, иметь такое тело… И положил руку на его бедро, опускаясь ниже. — Всё! Я понял! — ощутив на колене наглую ладонь, пробравшуюся под ткань кимоно, Чонгук подскочил с места, пронёсся ураганом к выходу, даже не обернувшись. — Мне надо идти! Я пойду! Чимин, который на самом деле пошутил, невозмутимо вернулся за стол, вновь вникая в бумаги. Проще простого. Уже во дворе Чонгук привёл себя в порядок, несколько раз втянул носом свежий воздух, ещё раз безрезультатно одёрнул полы кимоно. Из-за этого недоразумения он был согласен отказаться от недавней затеи. Пока совсем не передумал, быстро удалился в сторону от дома, выходя на главную улицу. Сегодня он шёл не к Юи, а гулять. Один. Без Чимина. Внезапно он понял, что должен пересилить себя и наконец-то стать в этом плане самостоятельным. Выйти в люди, улыбнуться встречным жителям, пожелать доброго утра. Так просто, но очень важно для того, кого считали тёмной лошадкой. Чимин открыл ему новый мир, пора расширить привычный кругозор. Когда оябун вчера услышал эту идею, то мало сказать удивился, однако одобрил её сразу же, дав одно-единственное наставление — улыбаться как обычно, и люди не смогут устоять. То, что он верил в него, придавало скромняге Чонгуку сил. Утром юноша встал первым, принял ванну, кое-как запихнул в себя еду на завтраке, игнорируя уже проснувшегося Чимина, педантично подобрал кимоно. Оябун не понимал: это он на улицу собирался или на праздник? Чонгук ужасно нервничал — это ведь его первая самостоятельная прогулка. И вот незадача — кимоно испортило все надуманные планы, где он создавал хорошее впечатление. Вряд ли теперь его спасла бы улыбка, как обещал мужчина. Юноша неловко поиграл пальцами на ногах. Что такого надо было все эти месяцы есть, чтобы подрасти, по меньшей мере, на четыре сантиметра? Улица в такой час была безлюдна, что одновременно и огорчало, и радовало. Он не спешил, представляя, как сейчас кто-то выйдет из дома и ему придётся поздороваться первым, но он слишком волновался, сомневаясь, что сможет вымолвить хоть что-то. И тут же по закону жизненного везения Чонгук увидел первого жителя — женщину, развешивающую выстиранное бельё на протянутую поперёк улицы верёвку. Он собрался с духом и подобрался ближе. Как раз тогда та решила обернуться. «Улыбайся, Чонгук». — Доброе утро, — тихо пролепетал юноша, мягко растянув губы, и испугался, что из-за этого его не услышат. Если она переспросит, он умрёт от неловкости. — Доброго Вам утра, молодой господин, — вопреки опасениям, женщина тоже ответила улыбкой, сделав поклон. — Вас нечасто встретишь на улице. Решили прогуляться? — О… Да, — поначалу растерялся он, не ожидая, что она вот так легко продолжит разговор первая. — Погода славная, вышел подышать свежим воздухом. — Это дело ладное, — кивнула она. — А Вы справляетесь по дому? — Пятничный день — день стирки. К обедне вся улица будет в тряпках, — она приятно засмеялась. Её доброжелательность расслабляла напряжённого Чонгука, излишне пекущегося о том, какой образ создаст в обществе. Он даже нашёл, куда деть руки — сцепил их в замок на животе. — Тогда не стану отвлекать. Хорошего Вам дня. — И Вам того же. Не гуляйте долго, солнце сильно жарит, Вам напечёт голову. Он кивнул и едва отошёл достаточно, женщина вернулась к развешиванию белья. Чонгук облегчённо выдохнул. Это было… неплохо! Чимин оказался прав, говоря, что никто не устоит перед его улыбкой. Внутренний подъём подначивал идти дальше. Женщина не шутила — многие стирали бельё именно сегодня, постепенно на улице стали появляться люди. Кто-то мёл у дома, кто-то мыл энгава. Самое время проявить себя. Сначала робко, следом — более уверенно Чонгук здоровался, стараясь никого не упустить, если получалось — перекидывался парой фраз. Женщины были приветливее, нежели мужчины, но все приветствовали радушно и, вежливо расступаясь, не осматривали оценивающе с головы до ног, как он опасался. В основном интересовались как ему здесь, здоров ли оябун и вообще были очень милы, едва он улыбался. Люди, подобно чуткому зверю, чувствуют неискренность и лесть, так что, не находя в нём ни того, ни другого, а лишь сильное желание подружиться, не могли оставить без ответа. На середине пути он заметил тётушку, переваливающуюся с боку на бок от тяжести ведра. Вода в нём грозилась выплеснуться за бортики и обмочить ноги. Недолго думая, он поспешил к ней на выручку, вовремя хватаясь за ручку. — Давайте я помогу. Она охнула от неожиданности. Внимательно на него поглядела, просветлев в лице, — узнала. — Да что Вы, молодой господин, не нужно. В итоге после бессмысленной борьбы, женщина сдалась, указывая дорогу. Несмотря на её отговорки о том, что идти недалеко, они преодолели приличное расстояние до нарисовавшегося на горизонте дома почти на окраине. Наверняка ей это ведро стоило ноющей боли в спине, в чём она не признавалась. Спутница Чонгука устало присела на порожек, попросив поставить ведро у старой бочки. Услышав голоса снаружи, из дома выбежал на ходу натягивающий штаны парнишка. — Матушка! Женщина схватила сохнущую неподалёку тряпку, хлопнула того по ногам и запричитала: — Ты опоздал, бездельник! Мать все руки оттягала, вся в заботах, вся в делах, помощи никак с самого утра не дождётся! Чужого человека обременила, а у самой дома сын взрослый, — тётушка снова обратилась к Чонгуку: — Спасибо Вам за помощь, знали бы Вы, как не хватает мужской силы по хозяйству. Акихиро, — позвала она, — это наш молодой господин. Парнишка засуетился, резво одёрнув надетые набекрень штаны, глубоко поклонился, да так ровно, будто спину ему подпирала деревянная палка. — Благодарю Вас за помощь моей матушке. Теперь я ещё больше чувствую себя виноватым, зная, что ей помог молодой господин. — Да мне несложно, — в знак мира Чонгук поднял руки вверх. Он ведь донёс ведро и только, незачем его так боготворить. — Но в следующий раз не оставляй матушку в заботах одну, Акихиро-сан. Она не пожалуется и все тяготы стерпит, ты же предлагай поддержку первым, не жди просьбы. Уши подростка обагрились от стыда — нотации мало кому приходились по душе. — Некогда ему, — тяжко протянула тётушка, — учится, разбирается в документах. — Учится? — Да, — просиял парнишка, — хочу заступить на службу к нашему господину посыльным, как мой отец когда-то. Мне надо много учиться, чтобы помогать в делах семьи. Его мать тяжко покачала головой, хитро посмотрев на Чонгука, сказала: — А вот сейчас перед тобой молодой господин. Он уже имел честь понаблюдать, каков ты помощник. Возьмёт он тебя, как думаешь? Акихиро побелел. Чонгук серьёзно кивнул, подтвердив тем самым её слова, но не выдержал и подавил смех в кулаке. Он не стал спрашивать об отце, который, по всей видимости, отошёл в мир иной, раз в доме не хватало рабочей силы, а юнец готовился занять его должность. Так или иначе, все мужчины здесь каким-то образом причастны к делам борёкудан и пусть даже заводили жён, детей, они всегда ставили долг превыше всего. Погибшие во имя процветания семьи считались глубокоуважаемыми людьми, нужно забыть о скорби, ведь умереть за господина — честь. Внезапно тётушка будто опомнилась. — Подождите, молодой господин, я дам Вам умэбоси! Не принимая возражений, она щедро всучила ему свёрток с сушёными сливами в признательность. Получив их, он сразу понял, что понравился ей. Это весьма ценная приправа, помогающая при простуде, плохом аппетите, усталости. Хорошими, а главное — полезными вещами с неприятными людьми не делятся. Поблагодарив и попрощавшись, Чонгук ушёл, прижимая свёрток к груди. Люди из семьи открывались с другой стороны. Все они приветствовали радушно, несмотря на то, что он многие недели предпочитал не заводить знакомств. Он не прослыл среди них снобом, пришедшим из ниоткуда и сразу же задравшим нос. Или они понимали, что Чонгук робок, но теперь готов приобщиться, и отвечали тем же, проявляли заботу, которой он вовсе недостоин. На душе теперь, когда он сделал первый шаг, стало так легко, больше никаких скребущихся кошек. Жаль Чимин не видел. — Держи его! Держи! — Он сейчас улетит! Чонгук остановился, услышав крики. Следуя на шум, свернул налево на развилке дороги и вышел к небольшому дому, до которого раньше никогда не доходил. Напротив росло старое дерево, чей ствол вдоль и поперёк покрыл молочно-серый лишайник, высохшие ветви едва могли похвастаться парой листочков. В них, как бабочка в сети паука, угодил странный предмет неизвестного происхождения. Вокруг дерева столпились те же самые дети, что играли когда-то в салки, по очереди пытаясь ухватить нечто за длинную верёвочку. — Вы его порвёте! — кричал один из них — коротко стриженый мальчик. — Бабуля расстроится… — бубнела девочка в розовом кимоно, не поддерживая всеобщего ажиотажа. Юноша тихо приблизился сзади, пытаясь получше рассмотреть предмет — натянутую на палочки ткань в виде треугольника, слегка потрёпанную временем. — Вам нужна помощь? Дети резко замолкли, обернувшись на чужой голос. К незнакомцу все пятеро были настроены недоверчиво, один из них даже враждебно. Чонгук сразу определил в нём главного задиру по порванному подолу штанов и исцарапанным рукам. Чуть помявшись, он поглядел вверх, где застряло в ветвях нечто, потом снова на него. Чонгук постарался улыбнуться как можно более доверительно, и парнишка тут же стушевался. Его улыбка срабатывала даже на детях! Ребёнок потёр рукавом запачканный в грязи нос и с вызовом бросил, обнажая по-детски беззубый рот: — Сможешь достать? В отличие от него, девочка в розовом кимоно сразу же поняла, что без содействия взрослого они никак не справятся. Она подскочила к Чонгуку, крепко схватившись маленькой ладошкой за рукав его одежды. — Достаньте, пожалуйста! Юноша кивнул, любуясь, как дети возбуждённо загалдели, передал на хранение девочке свёрток с умэбоси. Кимоно всё равно мало, так что не жалко, но вот дзори он аккуратно отставил в сторону. Он принялся карабкаться по стволу, слыша, как счищал собственной одеждой лишайник. Выходило плохо, кимоно сковывало движения, но упорство и желание оправдать доверие детей подбивало не сдаваться. Через несколько минут Чонгук осторожно балансировал на ветке. Там, внизу, он не совсем учёл, что нечто висело у самого края увесистой сухой кроны, до которой ещё следовало добраться. Дети напряжённо наблюдали, периодически то взрываясь победным кличем, то ахая, когда нога норовила съехать с ветки. Он попытался дотянуться, схватившись за острое основание вещицы, легонько потянул, но крючкообразные сучки опасно вперились в натянутую на обструганные палочки ткань, грозясь ту порвать. Дети охотно обсуждали каждое действие. — Тяни! — Нет, дурачок, он же так его порвёт! — Бабуля расстроится! Чонгук осознавал, что нужно оставаться предельно осторожным, но так он ничего не добьётся, поэтому решил рискнуть, чтобы вызволить бездушного бедолагу из лап устрашающего дерева. Он аккуратно шагнул к краю ветви, — та предупреждающе заскрипела и наклонилась ниже. Если не поторопится, расшибётся. Второй шаг сопровождался уже угрожающим стоном. Напряжённое и волнительное зрелище, видимо, заставило детей притихнуть. Тем временем внизу детвора послушно внимала Чимину, показывающему знак «тихо», чтобы те не выдали его присутствие. Оябун уставился на возлюбленного, пытаясь предугадать, когда того придётся ловить. Пришедший с ним Асахи тихо ухохатывался в стороне. Наконец, юноша достиг цели и ощутил, как земля, то есть ветка, ушла из-под ног. Дети хором ахнули. Прижав к груди добытую вещь, он зажмурился, приготовившись поприветствовать землю. Под треск Чонгук полетел наземь, вопреки ожиданиям угождая в руки караулившему Чимину. — Кто-то не только вырос, но и прибавил в весе, — прокряхтел мужчина, от тяжести присев в коленях. Юноша испуганно распахнул глаза. Мелкие сухие ветки, сломанные при падении, оторвались и поочерёдно плюхнулись на голову оябуну, не утратившему при этом достоинства и невозмутимости. На крики ребятни и гогот Асахи из дома напротив вышла низенькая старушка, пытаясь понять, что происходит. — Что за шум? Кого бьют? Асахи, завидев её, рванул вперёд, накидываясь на пожилую женщину с медвежьими объятиями, где она утонула со счастливой улыбкой. — Бабуля! Чонгук ошарашено наблюдал за этой сценой, очнувшись, только когда Чимин поставил его на ноги, а дети любезно поднесли обувь. «Бабуля», вдоволь наобнимавшись с мужчиной, подошла ближе. — Что здесь случилось? Дети виновато потупили взоры, сплошь окружённые взрослыми, которые только ругать и способны, не разделяя их забавы. Задира, снова потерев грязный нос, сделал шаг вперёд. — Бабуля, это всё я, — смело признался он. — Я так обрадовался змею, который ты нам дала, решил посмотреть, далеко ли он летает, и не удержал верёвочку. Это из-за меня он застрял на дереве, но я не нарочно, честно. Он, — тыкнул мальчик в Чонгука пальцем, — его достал. Под шумок девочка в розовом кимоно подошла к юноше, передавая ему свёрток с сушёными сливами, забирая в обмен «змея» и отдавая его бабуле. — Я очень виноват. Но это только я, — ударил он себя ладошкой в грудь, — ребята тут ни при чём. Пожалуйста, позволь им поиграть с ним. — На самом деле я тоже виноват, — вышел вперёд тот самый мальчик с коротко стрижеными волосами. — Я ничего не сделал, только указывал. Мне нужно было помочь. — И я тоже виноват! — загалдели остальные, вступаясь за смелого товарища, что смотрел на них огромными благодарными глазищами. Старушка сделала жест всем пятерым угомониться. — Ты очень честный, Юичи. Пусть твоя неуклюжесть не знает границ, она не идёт ни в какое сравнение со всеми хорошими качествами. А ещё у тебя очень верные друзья, — улыбнулась она, передавая ему змея. — Берите и поиграйте все вместе. Незачем идти на такие жертвы. — Спасибо! — хором крикнула детвора, уносясь с игрушкой вдоль улицы. — Только аккуратно! — Да! — Ну, — повернулась старушка к ним, — кто тут у нас? Чонгук опомнился, что совсем недавно лазал по дереву, и где-то там от ветки, ударившей точно в лоб, горел след, быстро отряхнулся от остатков лишайника и поклонился. — Здравствуйте. — Бабуля, — начал оябун, — рад представить тебе Чонгука. — Того самого, — шепнул Асахи громко. — Наслышана, наслышана, — её сухая рука по-доброму потягала его за щёку, вогнав в краску, и мягко похлопала по шее. — И-и-и, какой красавец! Прям как мой Юйлун в молодости! Ты должен был представить мне его раньше, Чимин! — Чонгук, — обратился мужчина к нему, — это надежда нашей семьи, дражайшая бабуля Тидзуру. Мы зовём её бабулей, потому что любим, но на деле она бабушка только для Асахи. Старость наградила её глубокими морщинами, но с годами она не утратила моложавости и мягких черт, делавших лицо притягательно улыбчивым. Говорили о волевом характере и о том, каким нравом она обладала, укрытые в осанке стать и жизненная сила иного рода, чем, например, у Чимина, — более бойкая. Она так же много занималась по хозяйству, на что указывали подвязанные рукава одежд и не в пример лицу пожухлые от долгой работы кисти рук. — Для меня большая честь познакомиться с Вами, — искренне признался юноша. — Это было очень смело — лезть за змеем на дерево. Хоть я тебе и благодарна, никогда так больше не делай, — следом её добрый голос, каким она говорила с Чонгуком, сменился на поучительный, она завозмущалась, движением головы указывая в сторону Чимина: — Чем занимался в это время? Он мог ушибиться! Плохо за ним смотришь! Чонгук шокировано выпучил глаза, когда оябун покорно кивнул. — Виноват, — Чимин получил выговор, не сказав ни слова против, — эта старушка нравилась ему всё больше. Если она настолько почитаема, то он с превеликим удовольствием станет постоянным гостем в её доме, примкнув ко злу, способному противостоять даже оябуну. — Бабуля Тидзуру, — обратился он к ней, — а что это такое? Он указал на змея, с которым недалеко играли дети. Тот, словно чёлн по горной реке, плавно рассекал голубое небо. Чонгук никогда не видел ничего подобного. Да и когда, если большую часть жизни в Эдо он прожил в Ёсивара, не выбираясь за его пределы? — Это воздушный змей — лун. Мой покойный муж родом из Империи Цин, там это символ добра, процветания и мудрости. Юйлун сделал этого воздушного змея своими руками и подарил мне после свадьбы. По молодости играли с ним вместе. Позже, если зайдёте на чай, дам и тебе, попробуешь запустить. Чонгук умоляюще посмотрел на Чимина, загоревшись идеей обуздать ветер. Если мужчина согласится, они сделают это вместе! Оябун раскусил его замысел, и хоть тому не была близка романтика сего ритуала, ему ничего не осталось, как уступить. Уж слишком слаб он перед его сияющими глазами. — Будем рады. — Замечательно! Идёмте внутрь. Хочу познакомиться с Чонгуком поближе. А что это у тебя такое, милый? На подходе к дому из-за угла выскочил косматый пёс, приветствуя гостей. Из длинной, вьющейся шерсти торчал лишь нос, да язык набекрень, остальное его тело походило на огромный рисовый пирожок. — У меня? — юноша хихикнул, стоило собаке закружиться вокруг него волчком, заливаясь радостным лаем. — Умэбоси. Признаться, я не совсем разбираюсь в том, что с этим делать. — Отдадим слугам, — на ходу бросил оябун, убирая листочек из волос возлюбленного, пока никто не видел, — они быстро найдут этому применение. — Кстати, как Вы меня нашли, господин? — поинтересовался Чонгук, вспомнив, что не говорил, куда именно он отправится, так как сам не знал наверняка. Асахи, открывая перед бабулей дверь, засмеялся: — Было бы странно, если бы не нашёл. — Ты у нас с сегодняшнего дня крупная фигура, — загадочно осведомил Чимин, и Тидзуру, ещё не отошедшая от его блистательного лазания по дереву, улыбнулась. — Этот мальчик умеет завоёвывать сердца. Чонгук жутко раскраснелся, пытаясь отвернуться от повеселевшего Чимина, прижал свёрток с сушёными сливами к груди и ничего не ответил.🌠🏯🌠
На рынке пахло пряностями и вяленой рыбой. Оживлённая толпа меж рядов обсуждала житейские новости, покупатели торговались у бойких на язык лоточников. Чонгук шёл следом за Чимином, осматривая прилавки, заманчивый отовсюду запах еды знатно разогревал его аппетит. Идея отправиться самим за готовыми кимоно к мастеру нравилась всё больше. Гомон улиц ободрял юношу, чувствовавшего постоянную сонливость последние дни. Отправились они не вдвоём, как бы ни было грустно, а вместе с Ю, главной слугой и двумя солдатами — целая толпа. Сопровождение шло позади по просьбе Чонгука на небольшом расстоянии — его коробило от того, как подручный исследовал площадь на наличие опасности. Это рушило заданный романтический тон прогулки. — Господин, купите букетик! Маленькая девочка с корзинкой, что больше её самой, застенчиво протянула оябуну полевые цветочки. Чимин окинул её привычным колючим взглядом. Наблюдая за этой картиной, Чонгук, сам того не осознавая, задержал дыхание. Но вопреки опасениям, мужчина молчаливо просунул пальцы в мешочек на поясе, доставая оттуда монеты, и ссыпал ей в ладошку три серебряные, ценностью в пять моммэ, за которые можно купить десять таких корзинок. — Спасибо Вам, господин! Глава указал на Чонгука пальцем. Малышка кивнула и протянула букетик ему. Запрещая себе краснеть на людях и смотреть на Чимина неприлично влюблённым взглядом, юноша принял цветы, поблагодарив её. — Не гуляй одна, — бросил оябун вдогонку, отворачиваясь. — Хорошо! — подхватив тяжёлую корзинку, та потопала дальше. Чонгук силился скрыть улыбку, что настырно просилась на губы. Он не знал, что умиляло больше: поступок Чимина по отношению к маленькой девочке или букетик, который ему завуалированно подарили. Наверное, всё сразу. Одухотворённый проявленным вниманием, он постарался скрытно ото всех понюхать цветы, бегло исследовал толпу, чтобы удостовериться, что никто не видел. Но наткнулся на кое-что интересное. По левую от них сторону за богато устеленным шелками прилавком стоял мужчина, о чём-то переговаривающийся с женщиной, чьи волосы были набиты всевозможными заколками. Оба они странно косились на них через дорогу. — Те люди, — тихо шепнул он Чимину, — ты знаком с ними? Тот даже не повернулся, рассматривая какие-то сандалии. — Они из семьи Оомори, — удивил он юношу тем, что сразу понял, о ком Чонгук спросил. — Это младший брат господина и его жена. Раньше они имели на этом рынке как минимум три места, занятые товаром, теперь только это. В последнее время не ладится с торговлей, нанимать продавца невыгодно, вот и приходится самим стоять за прилавком. Поскольку я знаком с качеством, мои слуги как-то решили закупить у них рис и весьма недёшево. Они отказали, объяснив это тем, что никогда не продадут товар такому, как я. — Что? Почему? Они могли бы установить утерянную со смертью прошлого господина связь или неплохо заработать, возможно, вернуть былой статус, договориться о долгосрочной поставке продуктов для борёкудан, от чего не отказался бы ни один торговец на площади. — Стыдятся со мной знаться, — ответил Чимин. — Не думай о них много — не стоят того. Тебе уже что-нибудь понравилось? Юноша быстро выбросил ненужные мысли из головы. Оябун сказал не обращать на это внимания, и в этот раз он предпочёл прислушаться, чем предаваться грусти напрасно, ведь даже Чимин пережил это и двигался дальше. Лавка, перед которой они остановились, была заставлена обувью. К купленному кимоно следовало подобрать что-то новое. Тут предлагали всё: от соломенных варадзи до роскошных дзори — глаза разбегались, но выбрать среди богатого многообразия пришлось. Две пары на плоской подошве для каждодневного ношения вполне достаточно. И пока Чимин общался с торговцем, он выискал среди десяток пар симпатичные гэта. Сколько бы не уводил взгляд, юноша снова возвращался к ним. Он знал: одно слово — и Чимин купит всё, оплатит лавку вместе с продавцом, коль возникнет необходимость. Гэта прекрасны, они составят замечательную пару с праздничным кимоно. А ещё прибавят к росту сантиметров пять. Пусть Чимин сказал, что ему всё равно, они будут смотреться смехотворно: коренастый оябун и его каланча избранник. Чонгук не хотел выглядеть неуместно рядом с возлюбленным. Но как бы не пытался скрыть интерес, оябун зорко за это уцепился. Юноша улыбнулся, как ни в чём не бывало, только Чимина не обманешь. Ему сразу ясно, откуда ветер дует. — Вот эти нам тоже заверни. — Нет-нет, не беспокойтесь, — поспешил Чонгук остановить торговца, — двух пар достаточно. — Да, мы их берём, — ещё сильнее убедившись, Чимин дал знак слуге достать деньги. — Зачем? — прошептал он слегка раздражённо, когда никто не слышал. — За тем, что ты их хочешь. Чонгук, пора уяснить одну вещь. Я пошёл на многие жертвы ради нас, познал и Бога, и Дьявола в твоей душе. Разве какой-то рост и чужое мнение о нём способны меня оттолкнуть? — Чимин сказал это как на духу, не моргнув глазом, и Чонгук не нашёл слов, глубоко поражённый его проницательностью. Оябун ответил за него: — Не думаю. Действительно, по сравнению с тем, с чем пришлось мужчине мириться эти месяцы, раскрывая новые черты его характера, эта проблема — сущая ерунда. Как-то глупо волноваться о росте, когда совсем недавно они переживали самые трудные времена в их отношениях. Наступило время возвращаться домой. Контролируя сверку купленных товаров со списком у слуги, Чимин украдкой обернулся через плечо, чтобы застать задумчиво разглядывающего полы кимоно Чонгука. Его губы украсила робкая улыбка. Он прижал всё это время находящийся в руках букетик к груди и пошёл за ним следом, пребывая в своих мыслях. У северных ворот рынка сидело несколько человек — оказавшиеся без денег или крова, существовавшие на чужих податях. Как-то Чонгук поинтересовался у него, почему он не мог взять неимущих под свою опеку — наивно, хоть и неудивительно. Надо было видеть его лицо, когда он сказал, что всем помочь невозможно. Им нечего ему предложить. В слугах он не нуждался, воины из них никудышные, а поступать из жалости не в его характере. Но и совсем безучастным не любил оставаться, поэтому, проходя мимо бедных, солдаты по приказу раздавали им по несколько медных. Чимин спиной ощущал озадаченность возлюбленного, и ждать долго не пришлось — вскоре он засеменил рядом и тихо прошелестел: — Чимин, а почему? — Чонгук указал на сие действо. Нетрудно догадаться, что он имел в виду, ведь ещё недавно маленькая девочка получила за красивый, но всё же обычный букетик серебряные моммэ. Оябун на собственной шкуре знал, каково не иметь денег, крыши над головой и пищи, но недостаток благостей не остановил его от желания решать будущее. Им стоило поучиться у маленькой девочки, и даже попытайся она продать ему кота в мешке, это всё равно было бы достойно высшей похвалы. Сделай она так, Чимин в таком случае всучил бы ей все монеты, какие у него только с собой есть, за изворотливость и смелость. — Я лишь оцениваю по достоинству, — спокойно пояснил он, надеясь, что Чонгук раз и навсегда усвоит урок. — Кто-то может и дальше протягивать руки, полагаясь на дело случая, а кто-то — взять в эти руки себя. Если уж они не хотят бороться, то я не в силах дать им больше, чем это. Юноша, что постоянно готов проститься с последним во благо других, обдумывал его слова. Чимин ожидал несогласия, упрёка, нотаций, но неожиданно Чонгук смягчился в лице. Он кивнул, соглашаясь с ним. Впервые. Скрепя сердце он готов разделить это мнение. Оябун не император, не сёгун, не борец за право неимущих, чтобы брать на себя ответственность за тех, кто ничего для этого не сделал. Это обязанность правительства. В конце концов, Чимин и так небезразличен, медь — не серебро, но и её хватит на какие-то нужды. Стараясь не смотреть людям в глаза, потому что чувствовал себя неуютно в дорогом кимоно посреди смрада из запаха пота, грязи улицы и нищеты, Чонгук шёл следом за Чимином, не поднимая головы. Они практически отошли от рынка, как кто-то слабо схватил его за лодыжку, из-за чего он крупно вздрогнул, издав тихий испуганный вздох. Стража во главе с Ю в мгновение ока очутилась рядом, приставляя холодное лезвие к горлу обездоленной женщины, чья рука обессилено осела наземь. — Постойте! Она не сделала ничего плохого! — сдержал их Чонгук, отталкивая оружие рукой. Сконфуженные солдаты замерли, оябун, внутренне испуганно встретивший его жест, лишённый понимания, каким бывает острым меч, приказал послушаться. Юноша присел перед женщиной, лицо которой оставалось пустым, но он на подсознательном уровне ощутил от неё прилив благодарности. — Госпожа? Та промолчала, только положила едва тёплую ладонь ему на запястье и попыталась сжать. В действии этом бесконечно много немощи и с тем желания вложить в него что-то важное, о чём нельзя поведать на словах. — Я могу Вам чем-то помочь? Женщина приоткрыла губы, как будто готовилась зашептать, но ни один звук не вырвался из ссохшегося, серого рта. Чонгук беспомощно накрыл тыльную сторону её руки. — Я не понимаю… — Она нема, — возвестил до этого момента молча наблюдавший Чимин. Бедная спокойно, без какого-либо страха, сидящего в каждом торговце или зеваке на площади и оживавшего с приходом мужчины, посмотрела на оябуна. Что-то в ней отозвалось на его холодный взгляд и облик, далёкий от нищеты. Его она не сочла хорошим человеком, но стоило ей снова обратить внимание на Чонгука, узреть сочувствующе изогнутые брови, её лицо расслабилось, а ладонь крепче сжала его запястье. Она поманила пальцем, и тихонечко распахнула старое, затёртое хаори, приходившееся на несколько размеров больше положенного. Женщина могла быть больна, но он поддался вперёд, ведь никакой угрозы от неё не исходило, лишь смертельная усталость. Удивлению его не было предела, когда Чонгук столкнулся взглядом с маленькой девочкой, бесшумно прижимающейся к боку матери, ласково сокрывшей её под собственными одеждами. Огромные на сильно осунувшемся лице чёрные глаза глядели настороженно, но женщина настойчиво, потому что недоставало силы, а она очень того желала, подтолкнула девочку к юноше, и та поддалась. Чонгук бы не дал ей больше трёх лет, из-за худобы она предстала перед ним совсем крошечной. Он побоялся сделать что-то, кроме как аккуратно взять её сухую ладошку. — Здравствуй, — он постеснялся спросить имя. Если мать нема с рождения, некому давать имя, про отца же он не ведал — был он, есть? Девочка, вероятно, совсем не умела говорить. — Она ваша? — женщина кивнула. — Красавица. Юноша разглядывал малышку, пытаясь игнорировать нарастающее чувство, ранее неведомое, пока девочка так же неотрывно изучала его. Чонгук неуверенно пригладил её растрёпанные волосы, не зная, как ребёнок отреагирует, в ответ детская ручка потянулась к его волосам и поправила выбившуюся прядку. Он улыбнулся, и девочка прониклась симпатией. На лице оябуна по мере происходящего расцветало неодобрение, делавшее его взор колким и холодным. Он безразлично проследил, как букетик из рук возлюбленного перекочевал к заинтересовавшейся им малышке. Мужчина знал, к чему всё двигалось, в отличие от Чонгука, вечно пребывающего в детском, воистину святом, неведении. — Вам ведь что-то нужно? — мягко поинтересовался юноша у женщины. — К сожалению, у меня ничего нет с собой. Господин… — позвал он Чимина, уже представляя, как упрашивает его о большой подати, но женщина, не заинтересованная в монетах, немного грубо от спешки толкнула дочь к нему в объятия и впервые замычала. Болезненно белое лицо некрасиво исказилось, как если бы она зарыдала. Чонгук опешил. — Вы хотите… Чтобы я… — Мы не можем взять её с собой, — как гром среди ясного неба прогремело над головой, испугав настолько, что юноша вздрогнул. — Если мы оставим их здесь… Оябун был непреклонен. — Я прекрасно знаю, что их ждёт, и, тем не менее, мы не можем забрать ни ребёнка, ни мать. Внутри Чонгука вскипели злость и обида. Как можно оставаться равнодушным в подобной ситуации? Неужели у него не болело сердце за судьбу обездоленной женщины или хотя бы маленькой девочки? Разве он как никто другой не должен понимать? — Ю, — не желая устраивать сцены на глазах у людей, среди которых имелись и его трое подчинённых, и одна слуга, Чимин принялся раздавать приказы, — найди возможных родственников или кого-то, кто хотел бы принять ребёнка в семью. Предложи им услуги женщины, она может помогать по хозяйству, — потом кивнул слуге, чтобы та подхватила купленное вместо того, чтобы греть уши. — Она выбрала меня, — громко напомнил Чонгук о себе. — Если бы у них имелись родственники, вряд ли бы они сидели здесь, и если бы госпожа желала отдать дочь кому-то, кто нуждается в ребёнке, девочка не пряталась бы у матери под одеждой до этих самых пор, а уже припеваючи жила в новоиспечённой семье. Женщина слезливо наблюдала за тем, как решалась судьба дочери. Её тревожило, что сейчас этот молодой господин поддастся чужой воле и откажется, но хотела верить сну, привидевшемуся пару ночей назад, пока она ютилась под прохудившейся, сырой от дождя крышей покосившейся харчевни, в котором именно он пришёл к ней на помощь. — И ты, конечно же, взвалишь эту ношу на себя, — Чимин подошёл ближе, девочка на руках юноши вперилась в него заинтересованным взглядом. Дабы никто не услышал, оябун опустился на корточки и попросил: — Чонгук, я не хочу разлада между нами. Идём домой, поговорим наедине. Их единство снова дало трещину. Причина тому зародилась не сегодня и не вчера, она упорно зрела месяцами, никак себя не выдавая. Нельзя сказать, что он не ожидал, скорее, был готов заранее, ведь упорно замалчиваемая тема детей всякий раз, будто вскользь, красной нитью пролегала через практический каждый день с момента совместного проживания. Они никогда не смогут иметь ребёнка, и Чонгук всячески отнекивался в прошлую ссору, что желал покоя, семью, а главное, детей, но стоило этой женщине вверить своё чадо ему, он поспешил вцепиться в данный шанс всеми конечностями. С какой стороны не погляди, Чимин не представлял себя рядом с ребёнком, зато Чонгук уже всё спланировал и не намерен отступать, ни о какой приёмной семье для девочки он и слышать не захочет. — Вы можете идти, господин, — так же тихо, но зло процедил юноша ему в лицо, давая понять, что не собирался бросать оказавшихся в беде мать и дочь. — Не волнуйтесь, я сам позабочусь о них должным образом. Мужчина настойчиво смотрел в упор, одним видом пытаясь заставить его отказаться от этой затеи, но Чонгук не смутился, более того, настырно вздёрнул нос. Каким вообще образом он рассчитывал заботиться о них, чёрт возьми?! Или он уверен, что Чимин не позволит ему жить на улице среди убогих, и поэтому не переживал? Хотелось проучить упёртого мальчишку, оставить на ночь, раз ему так неймётся, а утром забрать домой. Однако сам оябун никогда не поступит с ним так. В гляделках, на удивление, первым не выдержал Чимин, тяжело выдыхая через стиснутые зубы. В юноше загорелась искорка надежды, он решил увещевать. — Посмотри на неё, — с мольбой произнёс он. Девочка огромными глазищами продолжала рассматривать оябуна, который испытывал неловкость в её присутствии. — Разве тебе её не жаль? Он вздохнул ещё тяжелее, чем прежде, смиряясь с тем, что Чонгука не переубедить. Не могут же они здесь вечно оставаться, кто-то должен уступить. Неповоротливые движения женщины привлекли внимание пары, тогда они заметили улыбку на измученном лице — облегчённую, более не хранившую затаённую глубоко тревогу. Она умиротворённо привалилась к стене, у которой просидела в ожидании долгие дни. Дыхание постепенно выровнялось, мышцы лица расслабились, она прерывисто вдохнула с еле различимым хрипом, и затихла, широко распахнув направленные в небо стеклянные глаза, словно наслаждалась степенно плывущими по нему облаками. — Она… — юноша не смог произнести до конца. Оябун резко поднялся на ноги. Больше смысла спорить не было — мать передала дочь и почила, не оставив шанса отказаться. Выбора нет. — Теперь можете покоиться с миром, госпожа, — прошептал Чонгук, опуская застывшие отныне веки женщины, бывшей когда-то в жизни убогой, серой и одинокой. Там, куда она отправилась, он надеялся, её ждала лучшая жизнь. — Я помолюсь за Вас. Подхватил на руки маленькую, ничего не понимающую девочку, протянувшую детскую ладошку к осевшей фигуре матери. — Она уснула. Не тревожь её покой, — Чонгук погладил спинку непонятливо нахмурившей бровки малышки и обратился к оябуну: — Разве будет правильным оставить её вот так? Чимин только многозначительно позвал подручного по имени и, более не собираясь оставаться, развернулся, возобновляя прерванный путь. Чонгук безропотно последовал за ним.🌠🏯🌠
С разрешения Чимина — излишне отрешённого, что указывало на высшую степень его недовольства — девочку было оговорено отвести к бабуле Тидзуру. На самом деле, это просьба самого Чонгука, ведь только она могла в силу глубокой чтимости противостоять оябуну, и её дом на данный момент являлся нейтральной территорией. По прибытии мужчина сразу же удалился в комнату, не удостоив его взглядом, поэтому добираться и просить приютить малышку пришлось самостоятельно. Остро стоящая углом ситуация вынуждала отбросить неловкость. К счастью, бабуля согласилась и быстро организовала ванну и вещи, позаимствованные у соседей, так как Чонгук абсолютно не понимал, что необходимо делать. Помогая в уходе за девочкой, он не мог не отметить, как молчалива она была. Она не плакала и не звала маму, даже если не понимала, где находилась и что за люди рядом с ней, только осторожно осматривалась, знакомясь с новым местом, и крепко держала его за мизинец. Едва дошло дело до купания, Чонгук постарался улизнуть, заодно выстирать одежду, ведь старая давно отправилась в топку, — он хотел быть хоть чем-то полезен бабуле, на которую переложил большую часть забот. Но малышка категорически отказывалась выпускать его из поля зрения. Она не кричала, не капризничала, лишь бежала за ним, стоило ему отойти на метр. Юноше пришлось уговаривать её не бояться бабули и уверять, что будет находиться за дверью, а как только она приготовится выйти, тут же придёт и сам её заберёт. Спустя десять долгих минут уговоры подействовали. Это дало понять, что её мать всё же была нема не от рождения, скорее всего, стала таковой сравнительно недавно, ведь девочка понимала суть его слов, да и не жила она в уединении с матерью в лесу, просто сама не отвечала, будто с ней давно никто не разговаривал. Чонгук приготовил ребёнку обычную рисовую кашу без излишеств — в детстве мама варила ему такую во времена болезни. Они понятия не имели, когда последний раз девочке приходилось кушать, но бабуля советовала не нагружать её тяжёлой пищей, и каша подходила как нельзя лучше. За столом малышка не оставляла надежд накормить юношу: иногда она перехватывала его руку с ложкой каши, предназначенной для неё, и толкала к его рту. Чонгук не мог перестать представлять, как мать и дочь делили скудный ужин на двоих где-нибудь на задворках. Судя по устрашающей худобе, женщина недоедала, оставляя всё дочери, а та, видя, что мать не ест, пыталась накормить её, как его сейчас. В очередной раз, поднося ложку к своему рту с её подачи, он ощутил, как закололо в носу. До вечера провозившись с ребёнком, Чонгук и бабуля Тидзуру справились со стиркой, обустроили детское спальное место, расчистив небольшую комнатку, служившую чуланом для хранения ненужных вещей, но ни на секунду он не мог выкинуть слов Чимина из головы. Страшно возвращаться домой из-за представления, что там его ждало, и ничего из этого не подходило под понятие «в лучшем случае». По прошествии времени юноша жалел, что позволил себе повысить при солдатах, слуге и Ю голос, обращаясь тем самым к верховному неуважительно. В моменты несправедливости ему тяжело сохранять холодность ума. Единственным, не дающим считать, что всё это напрасно, была только девочка, которая, будучи сытой и согретой, сидела у него на руках, безутешно борясь со сном. Чонгук заботливо гладил её по длинным чистым волосам, покачиваясь из стороны в сторону. В сердце тлела уютная нежность и тепло. — Ты поступил по совести, — сказала бабуля, дослушав его рассказ. Старушка вот уже полчаса мирно перебирала рис, сидя напротив гостей, иногда поглядывая на то, как трепетно он прижимал чужое дитя к груди, словно родное. Она потянулась и подкинула в очаг несколько поленьев. — Но этот поступок поставил под сомнение влиятельность Чимина как главы. Твоё показное упрямство не должно находить выход при посторонних. Его благосклонность к тебе довольно велика, я никогда не видела, чтобы он оберегал и чтил кого-то так же сильно. Ты же, напившись, забываешь о жажде. Чимин становится суровее, так как вынужден защищать себя и место, которое он занимает уже очень много лет. В глазах людей ты делаешь их предводителя слабее, тогда как твоя фигура должна выгодно укоренять его позиции. Чонгук понуро опустил голову — не мог больше выносить доброты в старческих глазах. Она, вместо заслуженного укора, предназначалась ребёнку, но никак не молодому господину, коим он являлся. Бабуля права во всём. В конце концов, ничего страшного бы не случилось, поступи он умнее: на площади вполне можно было отступить, но попросить оябуна повременить с поручением найти девочке семью и дома без свидетелей уговорить оставить её. — Побеседуйте, объясни, как это важно для тебя — пригреть ребёнка, а в ответ внимательно выслушай его мысли по этому поводу и прояви терпение, которое он всегда проявляет к тебе. Постичь заботы других нам в любом случае не дано, но вместо этого можно постараться их понять. Кому, если не тебе, он откроется? Чонгук обязан довести дело до конца, дабы избежать прошлых ошибок и не позволить молчанию возвести стену между ними. На его душе неспокойно, тогда как слова бабули Тидзуру призваны были ободрить. Правда столь горька, поскольку сам он давно задумывался над тем, какой образ создавал Чимину, учитывая, что Иошинори наблюдал за ним. — Бабуля Тидзуру, — обратился он к старушке, огромным грузом испытывая на себе её набранный с годами опыт и мудрость. Рядом с ней Чонгук становился ещё большим ребёнком, чем с Чимином. — Не знаю, как отблагодарить Вас. Могу я что-то предложить? Бабуля только улыбнулась. — Не стоит. Мне и самой в радость поухаживать за кем-нибудь, от моего бездельника-внука неизвестно когда деток ждать. А так хоть кому-то вещи пригодятся, не всё же им лежать в закромах, да и мне любо поглядеть на неё. Ты так и не разузнал, как её зовут? Юноша бережно погладил детские пальчики. Сколько он не пытался, девочка молчала, мягко утыкаясь носом в шею. Чонгук называл разные имена, но ни на одно она не отозвалась. — Как же нам обращаться к ней? Она не может расти без имени. — Я подумывал о… — О чём же? Он смутился, но всё же договорил. — …том, чтобы назвать её самому. Обычно детям давали имена их родители. Едва ему пришла в голову мысль сделать это, сердце зашлось в груди. От Тидзуру не скрылось, как он на самом деле очарован девочкой, даже чрезмерно для того, кто просто желал помочь. — Хорошо. Как бы ты хотел? — Кёко, — видя, как бабуля нахмурилась, он поспешил поинтересоваться: — Что-то не так? — Я никогда не слышала, чтобы этим именем называли девочек. Оно красивое, ей понравится. Чонгук кивнул, сдерживая порыв в очередной раз потрогать на ощупь детские волосы. Ребёнок на его руках смотрелся до удивительного правильно. Когда на улице совсем стемнело, юноша засобирался домой. Напоследок полюбовался сопящей в одеялах девочкой, возле выхода глубоко поклонился бабуле в знак признательности за совет и радушный приём и отправился восвояси. Оказавшись дома, Чонгук осведомился о местонахождении оябуна, который вот уже несколько часов не показывался из комнаты. Вскоре неловко мялся у порога, обдумывая, как лучше начать диалог, но с каждой минутой уверенность рассеивалась, поэтому, оставив бессмысленные попытки заготовить речь, он вошёл. Чимин в свете свечей читал за столом в углу и на его появление никак не отреагировал, оставаясь невозмутимым. Тихо подобравшись и снова не получив реакции, Чонгук присел позади, с секунду разглядывая мужскую спину, после чего прильнул щекой, располагая ладони на чужом животе. Ни один мускул на лице Чимина не дёрнулся, он лишь спокойно перевернул страницу записей, так невыносимо безразлично. Юноша коснулся губами острой скулы, скользя носом к мочке уха. — Ты голоден? Чонгук вздрогнул, но не от неожиданного вопроса, а от тона, каким тот был произнесён. Резкого, в каком-то роде излишне сурового. Он не успел ничего ответить, так как Чимин встал с места. — Я позову слуг. Методы Юи сегодня не работали, задобрить главу перед разговором не удалось. И вот, немного погодя, они сели друг напротив друга за столом. Чонгуку еда не лезла в глотку, он исподлобья следил за Чимином, чьи палочки беспрестанно стучали о плошку. Кажется, тот пробовал первую еду с момента прибытия только сейчас. Он и так заставил его ждать, поэтому не хотел отвлекать мужчину от ужина. — Ты ничего не ешь, — не отнимая взгляда от тарелочек, сказал он. Гриб соскользнул с палочек растерянного юноши. — Я поел у бабули. Чонгук сразу же обругал себя за длинный язык. Чимин без него не садился за стол, и только он так глупо мог дать ему понять, что то напрасно, хотя прекрасно знал, что возлюбленный уже давно не приветствовал трапезу в одиночестве. Мужчина прочистил горло, но ничего не ответил. Обрушившаяся тишина некрасиво скрасила этот становящийся всё более напряжённым вечер. Это нормально, что кто-то из них не хотел есть, никто не обязан давиться только потому, что в этом доме отныне принято делить еду, но, как правило, они предупреждали заранее во избежание ситуаций, где кто-то бесполезно мучался голодом. И сегодня стоило бы. Наконец, Чимин медленно вернулся к пище. Юноша обрадовался тому, что он не стал выказывать недовольства, что, в отличие от него, Чонгук бы непременно сделал, вероятнее, даже отказался от ужина — один из способов надавить на больную мозоль. Схватив злосчастный гриб, затолкал его в рот, приказывая себе вылизать плошку дочиста, если понадобится. Иногда, стоило признать, маленькая ложь во благо даже ему не помешает. Подходящего момента для разговора никак не выдавалось ровно до тех пор, пока, готовясь ко сну, оябун не опустился рядом с ним, нервным, непривычно тихим, на футон. Видя, как мужчина собирался отвернуться, он неуверенно коснулся его плеча. — Чимин, давай поговорим. — Думаешь, стоит? Мне казалось, ты и так уже всё решил. — Дорогой, — виновато прошептал юноша, — пожалуйста. Я чувствую, что мы оба должны объясниться. Если мужчина и удивился, то виду не подал, неохотно сел с ним лицом к лицу в ожидании, что же он там скажет. — Для начала хочу извиниться перед тобой за своё поведение. Не выслушав причин, я сделал поспешные выводы, неоправданно обозлился и выплеснул на тебя гнев и обиду. Моей ошибкой так же стало то, что я сделал это при посторонних, подбивая тем самым тебя принять решение в мою пользу. Я знаю, что это доставляет тебе хлопоты, и действительно желаю исправиться, стать честным и открытым в поступках и помыслах. Чонгук обрёл немного смелости взять его за руку. Никакого отклика это не дало, что существенно охладило запал. — Почему, даже говоря эти слова, я чувствую твоё неодобрение? Чимин слушал задушевный, откровенный монолог, но сам был неприступен. Ладонь с огрубевшей кожей коснулась юношеской щеки. — Я ценю, что ты задумался об этом. Да вот только правдивые речи не красивы, а красивые речи не правдивы. Слова… Есть ли им вообще вес? Чонгук вжался лбом в обнажённые ключицы мужчины. — Обещаю тебе, честно! Я больше не поставлю тебя в неловкое положение. Оябун не нашёл силы отстранить возлюбленного, позволил рукам обвить талию. Совсем тихо от него донеслось: — Ты снова это делаешь… — Что именно? — испугался он. — Пользуешься тем, что я к тебе неравнодушен, — горечь и бессильная злость, сокрытые в его голосе, отозвались в сердце юноши болью. — Ластишься, словно кошка, ждёшь от меня ответа, хотя знаешь всё наперёд. Разве это подходит под понятие честности, о которой так распинаешься? Стыд окрасил лицо Чонгука в ярко-бордовый цвет. Отвергать высказывание смысла не было, он, как только зашёл в комнату, сразу же принялся стелиться, надеясь расположить оябуна к себе, тем самым избегая препятствий и стычек. — Прости меня, — хитрый лис потупил взгляд, немного лукаво попросил: — Сегодняшний день ещё не закончился, так что позволь мне напоследок подобную вольность. Чимин нахмурился. Неопределённо хмыкнув, увёл взгляд, беря минуту на раздумья. Мириться с выходками Чонгука всё труднее, но кто бы спрашивал, желал он это делать или нет. В конце концов, он задушил досаду и недовольство, приструнил, как непослушных псов, грызущих его изнутри. — Иди ко мне, — позвал мужчина. Чонгук с внутренним ликованием оседлал крепкие бёдра, обвивая чужую поясницу ногами. От его тёплого дыхания, приходящегося куда-то в район шеи, живот Чимина едва различимо задрожал. Он бережно прижал его к торсу, невесомо поглаживая через ткань нагадзюбана чувствительную кожу на боках, пустив мурашки по телу юноши, который попросил: — Поцелуй меня. Неторопливая ласка в виде выводимых на спине узоров и тягучих поцелуев раскрепощала Чонгука, из раза в раз путешествующего пальцами в длинных волосах оябуна и довольно мурлыкающего, когда пухлые губы начинали опускаться ниже по подбородку, пропадая где-то в местечке между шеей и плечом. — Хорошо, — подытожил он, отстраняясь. — Теперь давай обсудим ещё кое-что… — Это не всё? — перебил его Чимин, страдальчески откидывая голову и тут же утопая носом в ямочке ключицы возлюбленного. — Почему именно сейчас? Разговор мог подождать и до завтра. — К сожалению, нет. Я помню, что говорил тебе, будто это не имеет для меня значения, но ведь сейчас другие обстоятельства… Чимин громко фыркнул и упал спиной на широкий футон, оставляя его сидеть на бёдрах ёжиться от холода. Махнул рукой, словно подстрекая. — Давай, убей всё ещё на стадии прелюдии. Юноша надулся. — Ты злой. — Я не злой, я обманутый. Чонгук опустился на грудь оябуна, чтобы видеть его недовольное лицо вблизи, и уже серьёзно спросил: — Почему ты был против возможности забрать Кёко с собой? — Кёко? — недоумённо скорчился тот — Чонгук уже и имя ей дал, невероятно. — Да, Кёко. Почему ты такой резкий? — Хочешь знать? — дождавшись кивка, Чимин снова сел, вынуждая его упереться ладонями в свои обнажённые плечи. — Она женщина. — Она ребёнок, — сконфуженно заметил Чонгук. — Нет, ты не понимаешь, она женщина. — И? Судя по всему, он категорически отказывался пользоваться логикой, и оябун едва не по слогам взялся доходчиво объяснять. — Она вырастет, и само её нахождение здесь станет для неё опасным. — Но в семье уже есть женщины! Чимин покачал головой на подобный аргумент. — Они выбрали этот путь сознательно, прекрасно зная, на что обрекают собственных детей. А ты, Чонгук, сможешь взять на себя такую ответственность за чужую жизнь? Ты знаешь эту девочку от силы день, ты даже не её родитель, а она — не твоя дочь, чтобы ты мог решать за неё. Он задумался, нехотя признавая, что в словах оябуна есть смысл, но сердце категорически отказывалось слушать. — Давай, — неуверенно начал Чонгук, мягко поглаживая татуировку журавля на груди мужчины, — подождём, пока она сможет решать сама? — К тому времени девочка уже привяжется слишком сильно, конечно же, она будет хотеть остаться. Юноша совсем поник. У него не имелось здравых аргументов против обычных фактов. Что бы он ни сказал, на всё у Чимина имелся логичный — и это расстраивало — ответ. — Сокровище моё, ты должен понимать: ребёнок не игрушка. Ты думаешь, что способен с ней справиться, хотя совсем не знаешь, как обращаться с детьми, как их воспитывать. Что ты можешь дать ей? Сердце обуяла боль, но злиться на возлюбленного бесполезно. По пути домой этими же вопросами полнилась голова. Дабы не показывать, как огорчён, он спрятал лицо на его груди и тихо попытался вновь: — То же, что и все. Тёплая шершавая рука в утешительном жесте погладила затылок, где-то у виска расцвёл короткий поцелуй. — Для неё будет лучше, если мы найдём ей семью. Нормальную семью. Хочешь, возьми деятельность Ю под контроль и выбери самую лучшую из всех по своему усмотрению? Я дам на это добро, лишь бы ты был спокоен за судьбу Кёко, а пока пусть поживёт у бабули. Чонгук сжал кулак, ощущая невероятное бессилие. — Хорошо. Они легли спать. Юноша натянуто улыбнулся, игривый настрой исчез без следа, и, чтобы не искушать оябуна, так как не смог бы ответить этой ночью взаимностью, он отвернулся, стараясь скрыть истинные чувства, позволил скромно положить руку на талию, но не более. Чимин не засыпал — это чувствовалось в дыхании куда-то в его загривок, Чонгук — тоже. Они лежали несколько часов без движения, зная, что оба бодрствуют, но не пытались заговорить. Под утро короткие пальцы скользнули меж его длинных и сжали, как бы извиняясь, растворяя обиду подобно сахару, обволакивающему грудь несметным облегчением. Он ткнулся мужчине в губы щекой, давая поцеловать, тем самым сообщая, что всё в порядке, и разрешил обнять полностью, так крепко, как он любил, а потом уснул долгим, тяжёлым сном.
