Pieces

      Кто-то говорил с ним. Задавал вопрос. Несколько вопросов, несколько раз, несколькими разными голосами. Важные вопросы. Какёин открыл глаза, потому что кто-то спросил, может ли он это сделать. Над ним нависли незнакомые лица. Яркий свет больно бил по глазам и отбрасывал странные ореолы вокруг незнакомцев.       Врачи, медсестры, Какёин узнал мимолетно знакомое помещение палаты интенсивной терапии. Он помнил, как его везли по коридору на операцию, как медсестра велела ему считать в обратном направлении. Он помнил холодную воду и горячую кровь, пропитавшую его одежду. Он помнил, как умирал, за исключением того, что он не умер.       Больше вопросов. В его глазу блеснул огонек, и Какёин, как по команде, проследил за ним из стороны в сторону. Кто-то спросил его имя. Спросил, может ли он назвать свое имя. Какёину не понравилось то, что это означало.       Ответ занял время. Его язык казался слишком толстым для его рта. Он попытался произнести свое имя, но вместо этого только застонал. Снова вопросы, просьбы. Больше не хотелось держать глаза открытыми.       Каждая часть его тела болела. Чувствует ли он свои ноги? Это казалось важным. Какие части его тела были ступнями, какие — лодыжками и пальцами? Медсестра взяла его за руку, и Какёин сжал ее, когда его попросили.       Какёин слышал голос, но не мог разобрать слов, чтобы понять, о чем его просят. В конце концов голоса стихли, все стихло — даже странное осознание, что бодрствование служило напоминанием о том, что он спал.       Сознание проникало в него медленно, как разрозненные осколки, собирающиеся воедино. Какёин открыл глаза в незнакомой комнате. В тыльную сторону его левой руки была вставлена капельница. На указательном пальце той же руки был подключен кардиомонитор, создавая аккуратное нагромождение проводов и трубок. Ни врачей, ни медсестер. Ни следа его мамы. Белая занавеска окружала его кровать. Весь потолок, который он мог рассмотреть, был выложен белой плиткой.       Какёин смотрел на то, как его ноги топорщат одеяло. Он чувствовал тонкое давление накрахмаленного хлопка на пальцы ног. После ужасающего усилия и сосредоточенности его нога дернулась. Операция по исправлению спинного имплантата прошла успешно. Какёин выпустил сдержанный вздох и закрыл глаза, борясь с желанием заплакать.       Зашуршала ткань, металл заскользил по металлу. Открыв глаза, Какёин увидел медсестру, вторгшуюся в его маленькую палату. Она возилась у аппаратов, не обращая на него внимания, пока они не столкнулись взглядами.        — О! — удивилась она.       Какёин хотел извиниться за то, что напугал ее. Но когда он попытался это сделать, слова разлетелись, как множество золотых рыбок, спасающихся от сети. Воздух вырвался из его горла в странном, обескураживающем стоне.        — Вы очнулись? — ее японский был с сильным акцентом. Она выглядела иностранкой. Американка, возможно. Ее палец медленно двигался из стороны в сторону, и Какёин проследил за ним. — Вы можете назвать свое имя?       Опять это. Какёин почувствовал укол паники. Бывали случаи, когда он проваливал тест на определение личности. Он может провалить и этот, если его мозг и рот не смогут прийти к взаимопониманию. Какёин сжал свои потрескавшиеся губы и сосредоточился, преодолевая трудности.        — Н-н... Нори. Нориаки.        — Вы знаете, где вы? — она потянулась к его руке.       Прежде чем она успела спросить, Какёин сосредоточился на том, чтобы сжать ее руку. Даже то легкое давление, с которым он справился, казалось, удивило ее. Какёину это решительно не понравилось.       Ему задавали вопрос. Прежде чем он сосредоточился и сжал руку медсестры, она задала вопрос. Какёин силился вспомнить. Его имя? Он уже ответил на этот вопрос. Если только она не хотела, чтобы он повторил его. Если только он снова не застонал вместо нормального ответа.       Через некоторое время Какёин открыл глаза. Он не помнил, как закрывал их. Он помнил медсестру, может быть. Он помнил, как умирал, за исключением того, что он не умер. Он помнил, как считал в обратном порядке, уходя в небытие. Все болело, особенно голова, в которую, по ощущениям, словно напихали ваты. Мысли текли медленно и густо, как сироп.       Голос спросил:       — Вы можете назвать свое имя?       Больничная кровать. Больничные стены. Трубка капельницы, датчик, зажатый на пальце, двое мужчин в медицинских халатах наблюдают за ним. Японский с акцентом, чужие лица. Вопросы, на которые Какёин должен был ответить. Все было знакомо и странно, и это причиняло боль. Болело все.       Один из врачей посветил на него ручкой. Свет двигался, и Какёин последовал за ним. Ему задавали вопрос. И очень простой.        — Н-н… — рот был заполнен затхлой пылью. Какёин сглотнул несуществующую слюну. На периферии зрения двигалось яркое пятно света. Он постарался не морщиться. — …Нориаки.       Свет погас.        — Вы знаете, где вы находитесь?       Какёин окинул комнату мутным взглядом. Он помнил, как умирал. Он помнил, как медсестра попросила его сосчитать от десяти в обратном порядке. Было ли на этой стене окно? Был ли где-то телевизор? Сейчас в его комнате стояли кровать, аппаратура, раковина, дверь в ванную, двойные двери в шкаф из искусственного дерева и открытая дверь, ведущая в коридор.       Может быть, если он закроет глаза, то проснется в часы посещений? Отчаянное, детское желание поднялось в нем. Где была его мама? Должен ли он правильно ответить на все вопросы, прежде чем ее пустят к нему? Как по-английски будет «больница»?       Кто-то ущипнул его, и Какёин вскинул руку, чтобы отвести тупое, неприятное жжение.       Медсестра стояла рядом с кроватью и смотрела на него. Она выглядела чужой. В тот момент Какёин засомневался, что знает хоть слово по-английски, учитывая, что язык вылетел у него из головы, пока он думал, как спросить, что ей от него нужно.        — Больница, — настоял Какёин.        — Вы в больнице, — согласилась она. — Можете ли вы сказать мне свое имя?       Похоже, это она задавала все вопросы. Ну, этот хоть был простым. Это как увидеть на экзамене тот же вопрос, что был и на пробном. Какёин кивнул. Он знал, как его зовут, где он находится. Незачем его спрашивать снова и снова. Спрашивали ли они раньше? Он помнил, как египетский врач спрашивал его о чем-то на английском с акцентом. Это не было похоже на недавнее воспоминание.       Ему задали вопрос, и очень простой, так что не нужно было мучиться с ответом. Низкий стон вибрировал в его горле.        — Вы можете сказать, как вас зовут?       Какёин открыл глаза. Спрашивала не та же женщина, что и раньше. Она была одета в бледно-голубую форму и выглядела иностранкой. Она говорила на японском медленно, осторожно и с акцентом. Прошло всего несколько минут или скорее несколько часов? Казалось, что с прошлой секунды ничего не изменилось. Было не понять.       Ему нужно было сосредоточиться на ответе. Вопрос был несложным.        — Н-н… — не помогло, опять стон. Ему нужно было остановиться. Какёин сжал челюсти. — Н-н... Нориаки.        — Вы знаете, где вы находитесь?        — В больнице.       Она улыбнулась и вложила свою руку в его руку.        — Ты можешь сжать мою руку?       Это довольно нетрудно сделать. Легче, чем говорить, по крайней мере. Какёин перевел взгляд с нее на свои пальцы ног, на дальний конец кровати. Его нога двигалась, как он и хотел. Он хотел сказать медсестре, чтобы она тоже посмотрела.        — Очень хорошо, — сказала она. Она не смотрела на его ногу. Она смотрела на один из мониторов рядом с его кроватью. — Вы знаете, какой сейчас год?       Какёин кивнул, хотя она не смотрела на него. Он знал ответ. Однако ей нужно было услышать, как он это скажет. В этом и заключалась истинная цель теста.        — Тысяча девятьсот, — больше, надо было сказать больше. — Восемь. Девятьсот.       Медсестра посмотрела на него с мягкой, сочувствующей улыбкой. Получил ли он приз зрительских симпатий за попытку? Какёин провел языком по потрескавшимся, сухим губам. Было совершенно абсурдно, что он не смог ответить на такой элементарный вопрос.       Он попытался еще раз, и на этот раз ему более-менее удалось:        — Тысяча девятьсот. Восемь. Восемь.        — Очень хорошо, — сочувствующая улыбка осталась на месте.       Какёин задавался вопросом, был ли это всё ещё день операции или пятница, был ли это первый раз, когда он очнулся, и сколько вообще раз ему нужно было сказать людям своё имя, чтобы доказать, что он всё ещё помнит его. Он хотел спросить о маме и папе, о том, могут ли они уже зайти к нему. Он не хотел, чтобы его мама волновалась. Она всегда беспокоилась о нем. Он всегда делал что-то, из-за чего она волновалась, даже если и не хотел.        — Восемьдесят восьмой, — Какёин тщательно перебирал слова. Может, если бы он правильно понял все вопросы медсестры, его маму пустили бы к нему. Он произнес, как мог. — Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой.       Так много сочувствия в выражении ее лица. Больше не улыбается, даже когда проверяет мониторы. Какёин опять на неё стонал? В его голове все звучало как надо.       Мужчина в белом медицинском халате подошел к кровати. Иностранец, в очках и с поредевшими черными седеющими волосами. Какёин вспомнил встречу со специалистом из фонда Спидвагона, который проводил операцию. Как выглядел этот доктор? Какёин попытался вспомнить и не смог. Он вспомнил, как смотрел бейсбол с Джотаро и говорил о соревнованиях. Джотаро пробежал эстафету первым. Это было так здорово. Это Какёин помнил.       Доктор задал вопрос. После секундного замешательства Какёин понял, что вопрос был задан по-английски и адресован медсестре. Он знал английский. Он несколько недель путешествовал с тремя людьми, у которых весь японский язык умещался на одной записной книжке. И он вообще не мог понять вопрос врача.       Медсестра тоже ответила по-английски. Она показала ему все, что было написано на планшете в ее руках. Несомненно, его оценка за тест. Какёин надеялся, что у него проходной балл. Он надеялся, что его не заставят проходить тест еще раз и на английском.       Доктор подошел ближе к кровати. Его японский, по крайней мере, был гораздо лучше, чем у медсестры.        — Вы можете сказать, как вас зовут?       Если бы ему принесли блокнот и ручку, Какёин мог бы сделать для себя табличку с именем. Или это было бы жульничеством?        — Нориаки.        — Знаете ли вы, где находитесь?        — В больнице.        — Знаете ли вы, какой сейчас год?       Какёин был благодарен за практическую викторину с медсестрой.        — Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой.       Доктор немного поворчал, похоже, ни довольный, ни недовольный его ответами. Повторили еще несколько тестов: сжатие руки, покачивание ногой, щипки и тычки, чтобы увидеть его реакцию, этот дурацкий крошечный источник яркого света в глазах. Какёин высунул язык, когда его попросили, и почувствовал абсурдное удовлетворение от того, что может сделать все, о чем его просят.       Медсестра что-то прошептала. Возможно, Какёин что-то понял.       Доктор слегка покачал головой. Очевидно, они еще не закончили с вопросами сложнее.        — Знаете ли вы, почему вы здесь?       Какёин кивнул. Медсестра — другая медсестра, японская медсестра — попросила его сосчитать в обратном порядке от десяти. Он упал, пытаясь сесть в машину. Он не мог встать с кровати. Все болело. Скорая помощь, отделение неотложной помощи, плач мамы, визит Джотаро.        — Операция, — Какёин пытался сказать больше. Он знал больше. — Операция.        — Отлично, — обратился врач к медсестре. Инструкции. Это звучало как инструкции. Вот бы доктор только повторил это, может быть, еще несколько раз, достаточно медленно для него. Какёин знал английский достаточно хорошо, чтобы понять. Его английский был превосходен, всегда был превосходен. Все его учителя говорили об этом.       Врач ушел. Медсестра осталась, но Какёин перестал смотреть на нее. Веки были слишком тяжелыми, чтобы держать их открытыми. Сознание было слишком трудно удержать.       Какёин не возражал против сна, если сон означал возможность его телу исцелиться. Операция прошла успешно. Он мог чувствовать свои ноги и шевелить пальцами. Никто не боялся, что его состояние может ухудшиться. Он не был на аппарате искусственной вентиляции легких. Возможно, его переведут обратно в прежнюю палату, где с ним будет мама. Может быть, Джотаро снова навестит его.       Яркий свет светил ему в глаза. Свет двигался из стороны в сторону, чтобы он мог следить за ним. Какёин не помнил, как проснулся. Он просто не спал.       Свет исчез. Та же самая комната, плитки и простые светильники. Кровать, на которой он лежит, аппараты, подключенные к нему, кто-то рядом с ним проводит тест.        — Можете ли вы сказать, как вас зовут?       На этот раз медсестра. Та же медсестра? Нет, но женщина. Иностранка, говорит по-японски с акцентом. Белый медицинский халат, так что, возможно, она и врач. Ее волосы свисали через плечо в бледно-желтую косу.        — Нориаки.        — Знаете ли вы, где находитесь?       Нежные складки избороздили ее рот и глаза. Часть желтого цвета в ее волосах переливалась в серый. Ее улыбка выражала доброту и сочувствие в равной мере. Какёин задумался, впервые ли они встретились, или он просто не помнил предыдущей встречи. Она казалась знакомой.        — Больница.        — Знаете ли вы, почему вы здесь?       Какёин кивнул.        — Операция. Спина, живот.       Точнее, печень, желудок ему прооперировали еще в Каире. Какёин переложил руку с кровати на одеяло, на свой живот. Может, она бы поняла, что он имел в виду. Может быть, если бы он мог сосредоточиться на том, чтобы собрать слова воедино, достаточно долго, он смог бы объяснить подробнее.       Возможно, она знала. Она задавала эти вопросы не потому, что не знала ответов.        — Знаете ли вы, какой сейчас год?        — Н-н… — Какёин прикрыл глаза. Нужно сосредоточиться. — Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой.        — Нориаки. Мне нужно рассказать тебе кое-что.       Прозвучало серьезно. Какёин невидящим взглядом смотрел на ее рот. Смотрел так пристально, что перед глазами двоилось.        — Сейчас не тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, — поток ее речи был окрашен прямолинейностью из-за ее акцента, несмотря на мягкую подачу. — Вы были в коме до недавнего времени. Знаю, это может шокировать, но, пожалуйста, сохраняйте спокойствие.       Спокойствие — это было по его части. И ничего страшного, что он едва мог почувствовать собственное тело, что означало либо избыток болеутоляющих, либо...       Что-то полое заполнило его грудь. Он забыл, как дышать. Это стало требовать осознанных усилий, как речь.       Что она имела в виду, говоря «не тысяча девятьсот восемьдесят восьмой»?       Она все еще говорила. Он начал понимать ее спустя половину объяснения:        — …остановка сердца. Как только ваше состояние стабилизировалось, мы перевели вас сюда для длительного лечения, — она сделала паузу и внимательно посмотрела на него. — Нориаки?       Какёин заставил себя кивнуть. Он слушал. Более или менее.        — Установка нейронного имплантата, похоже, прошла успешно, за исключением некоторых... незначительных неудач. Я сожалею, что эта технология не была доступна нам раньше, — ее грустная улыбка не смягчила остроты слов. По крайней мере, то немногое, что мог понять Какёин.       Фонд Спидвагона. Кома. Не девятнадцать восемьдесят восемь, не Япония. Явно не японская больница, по крайней мере. Не та, которую он помнил. Ничто не было таким, как он помнил. Он ошибся с годом, ошибся во всем, кроме своего имени.       Боль разрывала его грудь. Какёин отвернулся, зажмурив глаза. Может быть, это сон. Какой-то ужасный кошмар. Он проснется в послеоперационной палате, мама будет держать его за руку, папа в холле пить кофе, а может быть, Джотаро будет шагать по коридору, пялясь на всех и заставляя медсестер нервничать. Вот и все. Кошмар. Так и должно быть.       Добрый, сочувствующий голос посоветовал ему не торопиться. Неуместная ложь о том, что он понимает, что чувствует. Смехотворный совет не беспокоиться об этом. Отдохнуть пока. Когда он проснется, все будет по-другому. Голос не сказал ему этого, но Какёин все равно надеялся, что это правда.