Шёпот прикосновений

В последние дни Гарриет была одновременно и подавлена, и взбудоражена. А всё дело в том, что всю эту неделю дом Дурслей буквально заваливало письмами. Они попадали туда самыми необыкновенными способами: выметались тетей Петуньей из-под двери в туалет, вылетали из камина, обнаруживались в коробке с яйцами… Но самое главное — все они были адресованы никому иному, как Гарриет Лилиан Поттер. Это были желто-бурые пергаментные конверты, на которых изумрудными буквами были выведены слова «из Хогвартса». Дядя Вернон, когда видел такую надпись, хватался за сердце, а для Гарриет эти слова наоборот стали будто добрым заклинанием. Каждый раз, получая двойку в школе или подзатыльник от тетушки, Поттер про себя проговаривала «из Хогвартса» и через силу улыбалась. Ей будто бы правда становилось чуть-чуть легче. Вернон и Петунья эти письма старались игнорировать, что было не так уж и легко; Дадли всё время допытывался у кузины, что это за люди ей пишут; а сама Гарриет просто пыталась спрятаться ото всех в городском парке. Она сама не знала, хочет ли в этот так называемый «Хогвартс». Спрашивать у тети, которая явно знала о нем, девочка боялась, но почему-то она была полностью уверена, что это как-то связано с её погибшими много лет назад родителями. Поттер не очень любила всякие загадочности и перемены. Она привыкла жить в этом маленьком адском мирке ненависти, который можно так просто разрушить и перейти в более большой и ужасный мир. Серые школьные будни, страх, мучающая однообразность… девочка уже свыклась с этим, думая, что лучше всё равно не станет. Однако её как будто что-то тянуло разгадывать тайну писем «из Хогвартса». Каждый раз, когда письма появлялись в доме тем или иным образом, Гарриет старалась ухватить хотя бы одно, чтобы потом прочесть у себя, в чулане под лестницей*; но это ей не удавалось: Вернон со злобной, но нервной ухмылкой уничтожал их всех.

***

В воскресенье утром дядя Вернон выглядел утомленным и немного больным, но зато счастливым. — По воскресеньям — никакой почты, — громко заявил он с довольной улыбкой. — Сегодня — никаких чертовых писем… Он не успел договорить, как что-то засвистело в дымоходе и ударило его по затылку. В следующую секунду из камина со скоростью пули вылетели тридцать или даже сорок писем. Дурсли инстинктивно пригнулись, и письма просвистели у них над головами. Тут Гарриет подумала, что это, возможно, её последний шанс взять хотя бы одно из них. Она подпрыгнула, пытаясь ухватить ближайший из конвертов. — Вон! ВОН! — Дядя Вернон поймал Поттер в воздухе, потащил к двери и вышвырнул в коридор. Затем из комнаты выбежали тетя Петунья и Дадли, закрывая руками лица, за ними выскочил дядя Вернон, захлопнув за собой дверь. Слышно было, как в комнату продолжают падать письма, они стучали по полу и стенам, отлетая от них рикошетом.  — Ну все, — значимо и весомо произнес дядя Вернон. Он старался говорить спокойно, хотя на самом деле нервно выщипывал из усов целые пучки волос. — Через пять минут я жду вас здесь — готовыми к отъезду. Мы уезжаем, так что быстро соберите необходимые вещи — и никаких возражений! Он выглядел таким рассерженным, что Гарриет, страшась возможного наказания за то, что она сейчас натворила (да и не только за это), поспешила немедленно ретироваться в свой чулан. Вещей у неё особо никаких не было, поэтому она просто вытащила из старого деревянного комода запасную футболку, пару носков и несколько трусиков и засунула всё это в старую школьную сумку, с которой ходила ещё в первый класс. Туда же она положила пару любимых детских книжек с пообтрепавшимися обложками, подаренных ей миссис Фигг — слегка ненормальной соседкой-старушенкой, с которой Поттер иногда оставляли Дурсли. А вот у Дадли было много вещей, которые он наотрез отказался оставлять дома. Выходя в сад, Гарриет заметила кузена, пытавшимся засунуть в багажник машины телевизор, видеомагнитофон и компьютер. Вернон ругался на сына; видимо, для него это утреннее нашествие писем стало последней каплей, и ему не терпелось поскорее уехать. Поттер тихо, стараясь остаться незамеченной, пробралась к машине и залезла на заднее сидение. Последующие полчаса мистер и миссис Дурсль уговаривали Дадли сесть рядом с Гарриет, а он истерил, что не хочет сидеть с «этой чокнутой дурой Поттер». В конце концов машина семьи Дурсль под вопли и плач Дадли и бухающую на всю мощность в колонках музыку, включенную Верноном специально, чтобы не слышать крики сына, выехала с Тисовой улицы и промчалась по тихим воскресным улочкам Литтл-Уингинга.

***

Лачуга ютилась на маленькой скале посреди моря. В её окнах не горел свет, что не было ни капли странным. Не факт даже, что в ней кто-нибудь когда-нибудь жил… Вода заливалась за борта лодки, а с неба безудержно хлестал холодный дождь. Промозглый северный ветер подгонял лодку, которая могла в любой момент перевернуть я вверх дном. Гарриет прижимала к груди свою сумку, стараясь отодвинуться подальше от Дурслей. — Тихо ты, — прошипел ей Вернон, когда лодка слишком сильно покачнулась. Поттер хотела кивнуть, но всё тело будто занемело. Оставалось только смотреть на дядю своими большими зелёными испуганными глазами.

***

Петунья развесила мокрую одежду мужа и сына сушиться на рваной проволоке, идущей от одного конца комнаты к другому. Следом она повесила своё платье, а затем вышла в другую комнату. Гарриет, сидевшая на прогнившем деревянном полу, еле слышно хмыкнула: она сильно сомневалась, что в такой сырости что-то может высохнуть. С потолка ей на голову упала дождевая капля. «Как бы крыша не обвалилась», — с беспокойством подумала девочка.

***

Как только стемнело, начался шторм. Брызги высоких волн стучали в стены домика, а усиливающийся ветер неистово ломился в грязные окна. Тетя Петунья нашла в углу одной из комнат покрытые плесенью одеяла и устроила Дадли постель на изъеденной молью софе. Они с дядей Верноном ушли во вторую комнату, где стояла огромная продавленная кровать, а Гарриет пришлось улечься на пол, накрывшись самым тонким и самым рваным одеялом. Ураган крепчал и становился все яростнее, а Поттер не могла заснуть. Она поеживалась от холода и переворачивалась с боку на бок, стараясь устроиться поудобнее. Дадли захрапел, но его храп заглушали низкие раскаты грома: началась гроза. У Дадли были часы со светящимся циферблатом, и когда его жирная рука выскользнула из-под одеяла и повисла над полом, Гарриет увидела, что через десять минут ей исполнится одиннадцать лет. Она лежала и смотрела, как бегает по кругу секундная стрелка, приближая её день рождения, и спрашивала себя, вспомнят ли Дурсли об этой дате. Но еще больше её интересовало, где сейчас был тот, кто посылал ей письма. До начала следующего дня оставалось пять минут. Гарриет отчетливо услышала, как снаружи что-то заскрипело. Ей хотелось верить, что крыша домика выдержит атаку дождя и ветра и не провалится внутрь, хотя, возможно, так стало бы теплее — все равно хуже, чем сейчас, быть уже не могло. Часы Дадли показывали без четырех двенадцать. Поттер подумала, что, когда они вернутся на Тисовую улицу, вполне возможно, в доме будет столько писем, что ей удастся стащить хотя бы одно. Без трех двенадцать. Снаружи раздался непонятный звук, словно море громко хлестнуло по скале. А еще через минуту до Гарриет донесся громкий треск — наверное, это упал в море большой камень. Еще одна минута, и наступит девочкин день рождения. Тридцать секунд… двадцать… десять… девять… Три секунды… две… одна… БУМ! Хижина задрожала, Гарриет резко села на полу, глядя на дверь. За ней кто-то стоял и громко стучал, требуя, чтобы его впустили. Но кто?