Я не унижусь пред тобою

Мы снова встретились с ним тогда, когда жизнь моя мне совсем опротивела. Услышав милый сердцу голос, я обернулся, и сначала не поверил своим глазам — Грушницкий собственной персоной с улыбкой радости идет ко мне, распахнув руки, и заключает в тесные объятия. — Печорин! давно ли здесь? Он так крепко прижимает меня к груди, что, кажется, я могу ощутить глухие удары его сильно бьющегося сердца. Я думал, что остыл давно, тем более, такая глупость — ну что могло меня в нем зацепить?

***

Однако, зацепило же, еще с первого взгляда, когда я заметил его среди других юнкеров, прибывших в наш действующий отряд сразу после окончания училища. Смуглый, темноволосый, высокий, хорош собой, хочет казаться старше, но меня не обманешь — я подметил его невинный взволнованный взгляд, милое юношеское личико. Расспросив о нем, я узнал — на момент нашего с ним знакомства ему только-только исполнилось девятнадцать лет. Его образ поневоле напомнил мне о моем товарище по кадетскому корпусу — то были первые, еще не до конца осознанные чувства, в которых мы едва ли могли признаться не только друг другу, но и самим себе. Оба мы были совсем юными, когда нас оторвали от материнской груди и заперли в этом суровом месте резко и безжалостно. Моему другу было еще тяжелей — он был младшим в семье со множеством сестер, залюбленный и изнеженный ими. Конечно, ему было грустно и одиноко, конечно же, ему не хватало ласки и тепла. Меня же неудержимо влекло к нему, и я сделался инициатором нашей дружбы — сначала уединенных прогулок и тихих бесед, потом уже тайных ласк и поцелуев. Он благосклонно принимал мои ухаживания, но после выпуска наши пути разошлись. Теперь он давно и счастливо женат, располнел, обрюзг, влачит жалкое существование в полуразоренном поместье — а ведь ему пророчили блестящее будущее. Теперь даже я не узнал бы в нем того трепетного юноши, с которым я делил тяготы строгой муштры днем и сладострастные томления ночью. Я тоже с тех пор изменился, мое сердце, казалось, очерствело, и я думал, что мне недоступны стали более порывы искренней любви. Выйдя в свет, я начал жить по их неписанным законам — без устали кутил и волочился за дамами. Меня любили многие женщины, это правда — но не от того только лишь, что я всегда оставался до смешного равнодушен к их чарам? Мне быстро надоела фальшь и пустая кутерьма светской жизни, и большую часть времени на балах я откровенно скучал. Я думал, быть может, война меня расшевелит? Но судьба уже готовила нашу встречу. Признаюсь, сначала меня изрядно позабавили его попытки представить себя таинственным романтическим героем, трагическим и непонятым — ему нравилось вести велеречивые пафосные беседы, принимать драматические позы. Но сквозь фальшивое и наносное я видел проступающую трогательную неопытность и наивность, и это произвело на меня странное впечатление. Я начал искать его общества, сам лишь смутно понимая, чего я от него хочу. Стремясь понравиться ему, я пустил в ход весь арсенал давно испытанных на светских дамах приемов. Я забавлял его, сыпал остротами, с беспощадной точностью высмеивая глупые или дурные качества наших общих знакомых и сослуживцев. Слушая меня, он покатывался со смеху — и в такие моменты, когда с него слетала маска, более чем когда-либо, становился похож на моего незабвенного товарища. Он просил рассказывать ему о высшем свете и внимал мне с открытым ртом. Кое-что из моих приключений ему рассказали другие, и он жаждал услышать подробности от меня. Нехотя, не называя имен, я выложил пару скандальных историй. Ему было, безусловно, лестно мое неожиданное расположение, он гордился тесным знакомством с петербургским офицером из высшего общества и тоже стремился быть со мной на короткой ноге. Но мне хотелось иного. Как-то раз, засидевшись допоздна за картами за офицерским столом, я, опьянев, сделался неосторожен. Мы с ним остались наедине — кто-то из нашей компании ушёл отсыпаться, кто-то, желая продолжить кутёж, отправился на квартиру к прапорщику, у которого всегда имелось в запасе отличное шампанское. Пересев за стол к открытому окну — в комнате было нестерпимо накурено — мы с Грушницким продолжили игру. Мне надоели карты, но он упросил. Разгоряченный вином, я согласился играть не иначе как на желание — ребячество с моей стороны, я сам бы над собой посмеялся в иных обстоятельствах, но сейчас мне было вовсе не до шуток. Юноша был до крайности охвачен азартом — его щеки покрылись ярким румянцем, на лбу выступила испарина, смоляные кудри намокли. Но даже в процессе напряженной игры он не забывает поддерживать свой образ: рисуясь, он признался, что завидует моему опыту — в отличие от меня он совсем не знает и не понимает женщин. Он сокрушался, что с его неопытностью и неловкостью, впереди его ждет лишь одиночество и страдание. — Откуда же вам знать женщин, Грушницкий? Вы же прямиком из юнкерского училища, — произнес я вкрадчиво, делая вид, что, нахмурившись, смотрю в свои карты. — Вам, скорее, ближе и понятнее общество мужчин. Обычное, казалось бы, замечание, сделанное мной с самым невинным видом, но его реакция — такая же, как я и предполагал, когда задумал его прощупать. Полагаю, ему не хуже меня было известно, о том, какие слухи ходят о воспитанниках этих закрытых учебных заведений. Он застыл, настороженно смотрит на меня. Всю его театральность как рукой сняло. — Что вы имеете ввиду? — Просто рассуждаю, приятель. Поверьте, ничего хорошего нет в том, чтобы волочиться за жестокосердными и капризными светскими дамами. Одна скука, мой друг, скука и пошлость. С него будто бы спало немного напряжение, он вздохнул, живые и блестящие глаза его забегали. — Человек странно устроен, Григорий Александрович, — он положил ногу за ногу, откинулся на спинку стула. — Природа его такова, что он не может жить без страсти и любви, как без воды и пищи. Вернее, может, да только что это будет за жизнь? Пустая и унылая, и… Он снова с охотой пустился в пространные рассуждения, а я, глядя на его влажный, чувственный рот, на расстегнутую почти до пояса рубашку, обнажившую грудь, мог думать только о том, что, верно, в училище он пользовался большой популярность среди сверстников. Был ли среди них тот особенный, кто занял место в его сердце? Или, быть может, первый опыт юных лет напугал и отвратил его? — Вы еще слишком молоды, Грушницкий, вы не только не знаете женщин, вы не знаете жизни, поскольку, пока что интересуетесь лишь только собой. Боюсь, вас подстерегает множества разочарований на том пути, который вы хотите избрать. Женское сердце коварно и распущенно, бойтесь разгадать его… Юнкер задумался, поморщив лоб — он не любил, когда говорили о его молодости. В свете горящих свечей его нахмуренное юное личико казалось еще притягательнее. — Так что же.… Как вы предлагаете жить? Наши руки с веером карт лежали на липком от пролитого вина столе в опасной близости друг от друга. — Подумай-ка вот о чем. Если у тебя будет верный товарищ… Добрый друг, который подставит плечо, с которым бок о бок можно идти по жизни. И если ваши сердца открыты друг другу, если в основе ваших отношений лежит искренняя и чистая взаимная приязнь… Я намеренно перехожу на «ты», разрушая хрупкую стену формальных отношений между нами. Юноша смотрит, как завороженный, за тем, как моя бледная тонкая рука касается его смуглых пальцев. Расширенными зрачками как у кошки в темноте, он, не отрываясь, глядит и, краснея, произносит: — Вы, верно.… Шутите надо мной? В сенях некстати раздались смех и возня вернувшихся после похода за шампанским офицеров. Я убираю руку, встаю, бросив карты на стол, и с непроницаемым лицом киваю: — Конечно, шучу, Грушницкий. Прощайте. Мне необходимо пройтись, развеяться. Потом отправлюсь к себе на квартиру. В моем возрасте, пожалуй, кутеж до утра уже неуместен. Он растерян, обескуражен, смущен. Я расцениваю его смущение, как доказательство того, что что-то в нашем разговоре задели самые тонкие струны его души. Он колеблется, но я не приглашаю его присоединиться — мне хочется, чтобы он сам решил. Я выхожу на улицу, прямо в пробирающий до костей предрассветный туман. Поеживаясь в накинутом на плечи мундире, я неотрывно смотрю на огонек свечи, стоящей на столе у окна, где с задумчивым видом сидит Грушницкий. Мое сердце трепещет в предвкушении. Отойдя на некоторое расстояние, я жду, когда за мной следом, такой же трепещущий, выйдет он. Но тщетны надежды, и я, как дурак, проторчал там почти час до зари, продрогнув до костей. Все зазря. Давно я не выглядел таким жалким. Когда алкогольные пары рассеялись, я поклялся, что впредь не допущу подобного — я так рисковал, пытаясь открыться ему! Не хватало еще подозрением в содомском грехе запятнать мою и так основательно подпорченную репутацию. Я сделался бы шутом, посмешищем, впавшем в зависимость от милости смазливого юнкера. Я немедленно задался целью уехать подальше от Грушницкого, и целое утро был занят написанием писем и прошений о переводе, а, закончив, достал дневник. Мне хотелось поделиться своими переживаниями — доверив все бумаге, я смог бы и себе все случившееся осознать яснее. Грушницкий сам заявился ко мне после обеда, сияющий, чисто выбритый и нестерпимо сильно надушенный. Он остановился на мгновение перед зеркалом в коридоре — пригладил непослушные кудри, окинул свое отражение взглядом, и, довольный собой, вошел. — Печорин, — он медленно подошел ближе, красуясь, — вы так скоро ушли вчера. А между тем, — он выдержал театральную паузу, — вот ваши карты — вы выиграли ту партию. Он показал мне их. Действительно, редкое сочетание карт — в игре мне вчера отменно везло. — И что же? — я равнодушно глянул на него и вернулся к своим записям. — Вы, верно, чего-то не помните, — многозначительно протянул юноша. — Я, может, и вообще ничего не помню. Дурное вино. — Мы с вами последнюю партию играли на желание. — О чем вы, помилуйте. Что за ребячество? Грушницкий слегка покраснел. Его уверенность в себе таяла на глазах. Как легко, однако, его смутить. — Так вы не помните? — растерянно переспросил он. — Отчего же, что-то припоминаю. Впрочем, я прощаю вам. — Вот как. Но, — он принялся мерить шагами комнату, — я вовсе не отказываюсь. Был уговор. Я готов отвечать. Я поднял на него глаза. Он невольно вздрогнул — холодная сталь моего взгляда способна остудить любой пыл. — Мне ничего не нужно от вас. Ступайте. Похоже, он не ожидал столь холодного приема, и ему трудно скрыть разочарование — он был так уверен в себе, когда пришел, так горделиво красовался предо мной. Вчера я слишком много наговорил ему — он вообразил о себе черт знает что, решил, что сможет заставить меня за ним бегать. Но не родился еще тот человек, женщина или мужчина, который заставит меня поступиться своей гордостью. — Иди, Грушницкий. Как ты мог заметить, я немного занят. Он растерянно кивнул, развернулся и вышел. Я смотрел, не отрываясь, в окно за тем, как он, вжав голову в плечи, идет по размытой после дождя дороге, понурившись, к себе, как вдруг он останавливается и бросает в мою сторону взгляд. Возможно, до него только теперь дошло, что я снова сказал ему ты, стало быть, должен помнить главное с того вечера. Когда, спустя четверть часа, я оторвался от своих записей, то увидел оставленные Грушницким на кушетке мои счастливые карты. Я хотел бросить их в камин, да и забыть обо всем, но отчего-то медлил. Мне вспомнилась ласковая улыбка, подаренная мне в тот вечер, а аромат его духов все еще витал в воздухе. Я распахнул настежь окно. В ближайшую неделю я перевелся в другой полк, и отбыл, решительно полагая, что с Грушницким мы больше не свидимся.