Я не унижусь пред тобою

Сколько мне доведется еще прожить на этой земле — никогда мне не позабыть той ночи. Голодные, мы накинулись друг на друга как дикие звери. Все границы были сломаны, запреты стерты. Оказавшись сверху, он принялся сдирать с меня одежду. Я говорю сдирать — потому что это именно то, что он делал — на утро все тело мое было покрыто длинными полосами от его ногтей. Он оставил много других отметин — следы укусов, засосы, потому что я позволял ему делать со мной все, что он только мог пожелать. Слова любви, сказанные им, еще звенели у меня в ушах, когда он, покрывая мое тело жадными горячими поцелуями, спускался все ниже и ниже, заставляя меня изгибаться и трепетать от желания. Я был готов умолять его — потому что он только дразнил, прижимая свое возбужденное тело к моему через одежду. Сам он раздеваться не спешил, и на мои робкие попытки стянуть с него рубашку отреагировал резко — оторвал мои руки от себя, прижал запястья по обе стороны от меня и грубо вдавил их в диван. Я едва не вскрикнул, но не хотел доставить ему этим удовольствие — он явно отдавал себе отчет в том, что делает, несмотря на то, что был изрядно пьян — он абсолютно точно хотел сделать мне больно. Сначала мне казалось, что, несмотря на разницу в росте и весе в его пользу, я уж точно смогу справиться с этим мальчишкой, если захочу. Но, когда очередной укус оказался невыносимо сильным, я попытался сопротивляться. Но то ли бешеная страсть сделала его намного сильней, то ли не так уж мне и хотелось прекращения… Мне стыдно признаться было в этом даже самому себе — я боялся, что, если я по-настоящему оттолкну его, то всё может закончиться. Возможно, он боялся того же, может быть, поэтому, он с такой силой сжимал мои запястья — чтобы я не мог допустить даже мысли о том, чтобы сбежать. А между тем, я лежал уж под ним совсем голый, а он — лишь скинул мундир и приспустил брюки. Наконец, он ослабил хватку, и я сразу же, пальцами, которые едва слушались меня, принялся расстегивать его рубашку. Он прижался ко мне всем своим телом — его нежность, пришедшая на место грубости, сводила с ума. Прильнул к моим губам, и я сполна насладился их вкусом, проникая в них глубже языком. Время текло, я таял в его объятиях, плавился от его горячих ласк и был давно уже на грани, которую он все не давал мне пересекать. Он ласкал мой член рукой, но, когда почувствовал, что уже даже губы мои дрожат в предвкушении взрыва, вдруг остановился. Нависая надо мной, он глянул прямо мне в глаза, жадным, пылающим взором, и ласкающая рука опустилась ниже, пальцы проникли внутрь и начали двигаться. Кусая губы, он смотрел — наблюдал за моей реакцией. Я старался сдерживать стоны, но, когда на замену пальцам, в меня вошла его горячая твердая плоть, сдерживаться уже стало невозможно — хоть он и не торопился двигаться, все равно было нестерпимо больно. Разгоряченный юноша вновь сжал мои запястья, и я оказался распят под ним без малейшей возможности что-либо предпринять. Затем он толкнулся вперёд, и, отпустив мои руки, просто обнял меня, а я его в ответ. Вскоре, я услышал его стоны у моего уха, столь желанные, столь сладострастные. Мы слились воедино в один ослепительно долгий обжигающий миг, в котором была и боль и любовь. Едва все закончилось, его свалил глубокий, крепкий сон, я же не сомкнул глаз. После всего того безумия, что между нами случилось, мог ли я посмотреть ему наутро в глаза? После всего, что позволил с собой делать? Я показал ему свою слабость, зависимость. Еще недавно мы были врагами, он хотел выставить меня на посмешище, называл трусом и лжецом… Он едва не убил меня, в конце концов. А я даже выстрелить в него не посмел, а когда он пришел ко мне со своими путанными пьяными речами, сдался на милость победителю без боя. Он был груб, хотел сделать мне больно.… А насколько больнее он мне сделает, когда утром, проспавшись, осознает, что между нами произошло, и отречется от меня сразу же? Нет уж, с меня хватит унижений. Пора уезжать отсюда, надо ехать прямо сейчас, пока он не пришел в себя. Я встал с кушетки, подобрал одежду. Все тело болело — казалось, он не оставил на мне ни единого живого места. Мне не понадобилось много времени — все уж было готово к отъезду. Я приказал подавать лошадей, а вещи, которые оставались в этой комнате я решил там и оставить — потеря невелика, а разбудить Грушницкого мне совсем не хотелось. Но уехать просто так я не мог — что-то терзало меня. Я подошел к кушетке, посмотрел на него, спящего. Сердце дрогнуло — мне совсем не хотелось его покидать. Но хуже было бы остаться здесь и ждать, когда он первый от меня откажется. Моя любовь и страсть к нему после проведенной вместе ночи грозила превратиться в настоящую зависимость. Я не унижался ни перед кем в своей жизни, не унижусь и перед ним. И все-таки что-то не давало мне уйти. Мне хотелось оставить ему записку, быть может, объяснить свой поступок, я уже взял карандаш и листок бумаги, но в последний момент побоялся, что чтобы я ни написал, это будет расценено как признание и скомпрометирует меня. Проведя несколько минут в задумчивости, я вдруг заметил, что солнце уже встает из-за горизонта. Пора уезжать. Я черкнул пару строк — стихи, которые вдруг сложились в моей голове, смял бумагу и, вложив ему в руку, решительно вышел прочь. Свершилось! вечную разлуку Трепеща вижу пред собой… Ледяную встречаю руку Моей пылающей рукой. Желаю, чтоб воспоминанье В чужих людях, в чужой стране Не принесло тебе страданье При сожаленье обо мне…

Письмо Грушницкого

Печорин! Если ты думаешь, что я так быстро сдамся, то, полагаю, ты меня совсем не знаешь. Когда, проснувшись, я увидел, что ты сбежал (снова! подло и трусливо!), то бросился за тобой вдогонку. Мне сказали, что прошло уже несколько часов с твоего отъезда, но никто не знал, куда именно ты уехал (сколько ты заплатил им за молчание, разбивающее мне сердце?) Какое-то время понадобилось мне, чтобы добраться до лошади, потом я принялся спрашивать о тебе. Кое-кто (твой друг доктор Вернер) все-таки шепнул мне свои предположения относительно того, куда ты мог направиться (правда только после того, как я пригрозил ему пистолетом). Он заявил, что я безумен, но, чтобы понять это, не нужно быть доктором, верно, Григорий? Я пустился во весь дух по дороге к Пятигорску, беспощадно хлестая коня. Мысли, одна отчаянье другой, метались в моей голове. Как мог ты так со мной поступить? Я знал, что ты жестокий человек, но есть ли границы у твоей жестокости? Зачем ты дал мне надежду? Лучше бы ты и правда меня пристрелил — так было бы намного милосерднее. Но откуда в тебе милосердие? Пока я гнал за тобой на лошади, что я только не пережил. Веришь ли, я даже молился, и, кажется, плакал. Тебе, быть может, смешно сделается, когда ты прочтешь, пусть так… Слова не в силах передать глубины отчаянья, охватившего меня. Я не мог потерять тебя, нет, не сейчас, когда я почувствовал, наконец, вкус счастья! Спустя несколько часов мой конь издох, не выдержав бешеной гонки, я пробовал идти пешком, и, в конце концов, изнуренный, просто грохнулся о землю и, как ребенок, заплакал так сильно, что думал — душа моя разорвется. Если бы ты меня увидел в ту минуту, ты бы отвернулся с презрением. Когда я, выплакавшись, немного пришел в себя — поклялся найти тебя, чего бы мне это не стоило, потому что теперь я твёрдо знал — ты тоже меня любишь. Я видел твои глаза той ночью — они не могут лгать. Я видел — не твое тело! Душу! — полностью обнаженной! Теперь я знаю, какой ты. И такого тебя — настоящего — я безумно, вечно, отчаянно — люблю! Жди. Навеки твой. Грушницкий.

Рассказчик

Мы с Максим Максимычем снова встретились во Владикавказе, уже как старые приятели. Нам было довольно скучно в гостинице в ожидании, и мы развлекали друг друга общением и беседами. На второй день наше внимание привлекла дорожная коляска — щегольская, изысканная, заграничного вида. Максим Максимыч тоже ей заинтересовался, так что принялся выпытывать у сопровождающего ее лакея имя хозяина коляски. Услышав его, я едва ли смог поверить собственным ушам — то была коляска господина Печорина, того самого, про которого мне так много Максим Максимыч рассказывал. Сам Григорий Александрович с другом, его сопровождающим, остались ужинать и ночевать у полковника Н. Максим Максимыч был вне себя от счастья и обещал лакею восьмигривенный на водку, если тот сообщит Печорину о том, что он находится здесь. — Ведь сейчас прибежит!.. — сказал мне Максим Максимыч с торжествующим видом, — пойду за ворота его дожидаться… Но в тот вечер Печорин так его и не появился, а на следующее утро моему приятелю нужно было отлучиться по делам. Я пообещал послать за ним сразу же, как Печорин объявится. Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы ожидали. Он, вместе с еще одним молодым офицером, шли с полковником Н., который, проводив их до гостиницы, простился и поворотил в крепость. Я тотчас же послал за Максимом Максимычем. Навстречу Печорина вышел его лакей и доложил, что сейчас станут закладывать, и подал ему ящик с сигарами. Печорин протянул одну сигару своему другу, закурил сам, и они вместе присели на скамейку в ожидании лошадей. Темноволосый офицер сидел, выставив вперед ногу так, словно она его беспокоила, и в подтверждение моей догадки, с гримасой боли её потер. Печорин указал на нее, и до меня долетел обрывок их разговора: — Надеюсь, ты понимаешь, что я не собираюсь тебя там на руках таскать. — Как? Я рассчитывал на это. Зря я, что ли, гонялся за тобой по всей Грузии? Пострадал, растревожил вот ногу… — Думаешь, я забыл, как ты едва не прострелил мне колено? — Но не прострелил же! — Потому что ты плохой стрелок! — Ложь! Наговор! — Учти, я и не думал тебя прощать… — Буду каяться пред тобой до конца своих дней, — сказал темноволосый офицер и многозначительно улыбнулся. Мне сделалось неловко — подслушанный мной разговор казался очень интимным, хоть они и не сказали друг другу ничего откровенного. Но то, как они смотрели — с теплотой и затаенной нежностью — я никогда не видел прежде, чтобы один мужчина смотрел на другого так. Лошади были уже заложены, и лакей дважды подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим Максимыч так и не появился. Но приятели, казалось, не торопились, перед отъездом желая в последний раз полюбоваться на синие зубцы кавказских гор. Я подошел к ним. — Если вы захотите еще немного подождать, — сказал я, — то будете иметь удовольствие увидаться со старым приятелем… — Ах, точно! Мне вчера говорили: но где же он? Я обернулся к площади и увидел Максима Максимыча, бегущего что было мочи. Он кинулся на шею Печорину, а тот со смехом крепко обнял его. — Какая удача, что мы встретились с вами перед отъездом! Ну, как поживаете? — сказал Печорин. —А… ты?.. а вы? — пробормотал со слезами на глазах старик. — Сколько лет… Сколько дней… Да куда это? — Едем в Персию — и дальше… — Неужто сейчас расстанемся? Столько времени не видались… — Очень жаль, но у нас впереди долгая и трудная дорога. К тому же, как видите — я путешествую теперь не один. Позвольте вам представить — мой дорогой друг, Грушницкий, блестящий офицер, разжалованный некогда за участие в дуэли, но, благодаря своей храбрости, недавно восстановленный в звании, — он похлопал товарища по спине, его глаза смеялись. — Прошу любить и жаловать. Мы по очереди пожали ему руку. Грушницкий улыбнулся, довольный собой и его представлением. — Да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось вам сказать… Столько расспросить… Что поделывали? — Да что говорить? Признаюсь честно, не скучал. Много чего было, да разве всего расскажешь? — ответил Печорин. Я заметил, что он, как положил свою руку на талию Грушницкому, когда представлял нам его, так и держал её, словно там ей было самое место. — А помните наше житье-бытье в крепости? Славная страна для охоты! Ведь вы были страстный охотник стрелять… А Бэла? Грушницкий с интересом поглядел на Печорина, который в замешательстве отвернулся. — Да, помню! — небрежно сказал он и почти тотчас перевел разговор на другую тему. Максим Максимыч стал их упрашивать остаться еще хотя бы ненадолго, на обед, но куда там — приятели торопились навстречу новым приключениям, и тепло обняв на прощание старика, Печорин сел вслед за другом в поданную коляску. — Вернетесь ли в России? — крикнул Максим Максимыч — Бог знает! — ответил Печорин и сделал знак рукой, который можно было перевести следующим образом: вряд ли! да и зачем? — Постой, постой! — закричал вдруг Максим Максимыч, — совсем было забыл… У меня остались ваши бумаги, что мне с ними делать? — Да что хотите! — беспечно и весело отвечал Печорин, обнажая в улыбке белоснежные зубы. — Я вас совсем не узнаю, Григорий Александрович, — растерянно произнес Максим Максимыч, Печорин что-то ему ответил, но что — мы уже не услышали — коляска тронулась, и все, что осталось бедному старику — смотреть ей вслед. Когда коляска была уже далеко, я понял, что, верно, Максим Максимыч никогда не видал Печорина таким — потому что он никогда не видел его прежде счастливым. — Максим Максимыч, — сказал я, подошедши к нему, — а что это за бумаги вам оставил Печорин? — А бог его знает! Какие-то записки… — Что вы из них сделаете? — Что? А велю наделать патронов. — Отдайте их лучше мне.

***

Когда я, спустя два года, по делам семьи оказался в Петербурге, то был вынужден делать визиты. Посетив свою двоюродную тетушку по материнской линии, я получил от неё приглашение на бал, который должен был состояться в ближайшие выходные. То был прием в честь долгожданной помолвки одного офицера и девушки-сироты, в судьбе которой тетушка принимала живейшее участие. Она-то и ввела меня в курс дела — история воистину необыкновенная. Молодые давно были влюблены друг в друга, да только батюшка офицера наотрез отказывался благословить их брак — он полагал для своего единственного сына более выгодную партию. Старика пытались увещевать все окружение — сиротка была чудо как хороша, добра, скромна, кроме того, происходила из знатного, хоть и обедневшего дворянского рода. Но он был туп, упрям, и едва не довел своим отказом сына до самоубийства. Отчаявшийся молодой человек уже был готов тайно венчаться со своей суженной, но она не решалась. И вдруг, откуда не возьмись, в Петербург возвратился брат невесты, и возвратился не просто так, а с внушительным состоянием, которое все до копейки передал в качестве приданного за сестру. О нем было известно немного — какое-то время служил на Кавказе, был ранен, имел награды, потом вдруг исчез. Сестра его получала редкие письма из Персии — кто знает, какая нелегкая занесла русского офицера в эту экзотическую далекую страну. На приеме только и разговоров было, что о таинственном госте и его неожиданной щедрости, которая сделала счастье его сестры возможным. Выдвигались самые невероятные версии происхождения его богатства: кто-то говорил, что он нашел клад в Персии, кто-то, что его одарил персидский князь за женитьбу на его дочери, которая впоследствии умерла, кто-то уверял, что сам лично слышал — свое состояние он выиграл в карты у морского пирата, поставив на кон свою жизнь. Все эти разговоры придавали его образу еще больше загадочности и очарования. Он держался в стороне, избегал любого общения, впрочем, без капли высокомерия, а скорее с равнодушной отстраненностью человека, чьи мысли витают далеко. Одет в черное с ног до головы — строжайший траур, которому не изменил даже ради столько радостного события. Его сдержанность и затаенная печаль делала из него настоящего трагического героя. Юные барышни поглядывали на него с явным интересом, в то время как их маменьки сетовали на его безрассудной щедростью — отдав все сестре, он не оставил себе ни гроша, а, следовательно, сам стал плохой партией. Жаль, в остальном, готовый жених. Услышав его фамилию, я вспомнил — это был тот самый офицер, который сопровождал Печорина в его поездке в Персию, тот, про которого Печорин писал в своем дневнике, тот, которого он так беззаветно и преданно любил. Невольно мое сердце забилось сильнее. Записки Печорина обрываются на том самом месте, когда он покидает Грушницкого после дуэли и последовавшей за ней ночи любви. Максим Максимыч рассказал мне о Бэле. Но что происходило дальше? Раз мы тогда встретили их вместе, значит, в какой-то момент их пути снова сошлись? Тогда где сейчас сам Печорин? Мне было до крайности любопытно, но я понимал, что невозможно так просто подойти к почти незнакомому человеку с расспросами. Впрочем, после прочтения дневников мне начало казаться, что я знаю этих двоих лучше кого бы то ни было на этом свете. Я попросил тетушку нас представить. Он вежливо, но довольно холодно со мной раскланялся. — Приятно познакомиться. Ваша тетушка была к моей сестре чрезвычайно добра, — он слегка наклонил голову. — Полагаю, мы с вами уже были представлены друг другу. — Неужели? — Да, на Кавказе. Вы были с господином Печориным. Лицо его стало напряжено, но он не выразил никаких эмоций. Я уточнил: — Это было во Владикавказе, в гостинице, вы посещали генерала Н. вместе, а потом должны были направиться в Персию… — Я помню, помню, — быстро проговорил он, опуская глаза. — Вы были с….? — С Максим Максимычем. — Верно. Милый, добрый Максим Максимыч. Григорий много рассказывал мне о нем. Мы помолчали немного, погрузившись каждый в свои воспоминания. Грушницкий захотел покурить и предложил выйти на балкон, возле которого мы стояли. Мы вышли, он предложил мне сигару. — Так вы один вернулись? А Печорин…? — Умер, — сказал он просто и добавил. — Умер в Персии у меня на руках. Потрясенный, я едва мог выдохнуть. Так вот почему он в черном — это не поза и не фатовство — у него действительно большое горе и траур. — Как же это случилось? — воскликнул я, но, опомнившись, добавил, — простите мою бестактность, но, уверяю вас, это не праздное любопытство. Максим Максимыч так много мне о нем рассказывал, что мне начало казаться, будто мы и сами лично хорошо знакомы. Но лицо Грушницкого осталось непроницаемым. Он крепко затянулся и выпустил дым. — Это вовсе не секрет. Банально — подцепил лихорадку. Обычное дело в тех краях. Вот уж не думал, что его коснется нечто обыденное. Я кивнул в знак согласия. Такой человек, такая жизнь — и оборвалась напрасно и нелепо. — Не сочтите за дерзость. Но так вышло, что у меня оказались его дневники. Там… многое о вас.… Кажется, он по-настоящему сильно вами дорожил. Он едва заметно вздрогнул, бросил на меня настороженный взгляд и снова уставился вдаль. — Стало быть, вы внимательно читали чужой дневник… Я пропустил его замечание мимо ушей, торопясь сказать главное. — Не мне судить, но, кажется, вы были единственным близким ему человеком. — Сударь, я не знаю, где вы взяли их, и зачем вы их прочли, но это не дает вам право говорить всякое о человеке, который уже не может вам ответить, — ответил он мне с холодным достоинством. — Прошу простить. Я отдам вам их, если хотите. Грушницкий задумался. — Зачем? Все уж кончено. Нет, я не хочу читать его дневник. Напрасные страдания. Мы надолго замолчали снова, офицер курил, мне становилось уже дурно от крепкого дыма. Сквозь закрытые балконные двери до нас доносились звуки бала — музыка, заливистый смех, шарканье ног по паркету. Жизнь резвилась и бурлила всего в метре от нас, но стоящего рядом со мной мужчину, видно, уже мало, что удерживало среди людей. — Значит, вы обо всем знаете? — наконец, произнес он. — Да, там вся ваша история — с момента первой встречи до дуэли. — Я ни с кем никогда не говорил об этом… Быть может, мне станет легче, — сказал он и, после паузы, добавил: — Хотя кого я пытаюсь обмануть? Я молчал, затаив дыхание, но он продолжил: — Пока была жива надежда — по крайней мере, мне так казалось — он приказал отыскать нотариуса. Нелегко было сделать это в той глуши. Но он продержался до тех пор, пока его не привели — во что бы то ни стало он хотел оставить завещание. Я был рядом, держал его руку. Он прикрыл глаза, внутренняя дрожь чувствовалась во всем его теле. С трудом ему удалось продолжать: — Прощаясь с ним, я держал рядом пистолет… Он заметил и напомнил мне о том, что я должен ему одно желание — какая глупость! — он несколько лет назад выиграл у меня в карты — и заставил пообещать, нет, даже поклясться, что я не убью себя. Жестокий он, в общем-то, был человек. Все твердил, что я должен быть счастлив, завести семью, прожить долгую жизнь… Сказал, что его наследство поможет мне выбрать отличную партию. Он судорожно вздохнул: — Я остался бы там, да только он просил привезти его прах на родину, захоронить с родителями. — А там вы…? — Беспробудно пил, что же еще, — пожал он плечами. — И вы все передали сестре? Все состояние Печорина? — Конечно. Мне оно ни к чему. Хотя, — он протянул ко мне руку, — оставил пока себе его фамильное кольцо. Но перед отъездом тоже отдам сестре — не хочу, чтобы оно сгинуло вместе со мной. На мизинце у него сиял огромный рубин. — Так вы возьмете дневники? — Мне они не нужны, приятель. Я надолго здесь не задержусь. Я подумал — надолго не задержусь здесь, в Петербурге или здесь, на этой земле? — Это плохое утешение, но, полагаю, у вас все-таки было как минимум два счастливых года? Слабая улыбка на мгновение осветила его лицо и тут же погасла. — Верно, — он тяжело вздохнул, — Кощунством будет так говорить, да ведь я, наверно, только поэтому и не успел ему наскучить. Он ушел, когда любовь наша была в самом зените. Прошло бы еще немного времени, и он бы охладел. Я бы надоел ему, как и все остальные надоедали. Я резко помотал головой. — Нет. Так не случилось бы. Он любил вас, любил искренне. К другим он так быстро остывал лишь потому, что они — не вы. Он посмотрел на меня взглядом, полный отчаянья и тоски — и я тот час же пожалел о своих словах. Не к чему было разубеждать его — такими рассуждениями он утешал себя, а теперь ему сделалось по-настоящему больно. — Простите, что влез не в свое дело. Я не могу точно знать… Простите… Тетушка заглянула к нам — бал подошел к своей кульминации — сейчас должны были объявлять о помолвке, и она звала нас присоединиться. Грушницкий кивнул, затушил сигару и направился в зал. — Вы упомянули отъезд. Куда же вы уезжаете? — успел я спросить. Он обернулся и коротко бросил через плечо: — На Кавказ. Он подвел свою очаровательную, в простом, но изысканном платье, красавицу-сестру, к её жениху, потом они, стоя все вместе, слушали объявление растроганного отца жениха о помолвке, поднимали бокалы с шампанским. Я видел, что его глаза абсолютно пусты. Глядя на них, я отчетливо понял, что их новая с Печориным разлука ненадолго — на Кавказе в самом разгаре была очередная жестокая война. Он кинется в самое пекло — в этом уж я не сомневался.