Resistance

      Раздавшаяся сирена заставила Тэхёна вернуться в собственное сознание так резко, словно его окатили водой. Он сначала глубоко вздохнул, а затем судорожно вдыхал воздух раз за разом, словно пробудился от страшного, беспокойного сна. Но распахнув намокшие от слёз глаза, он разрыдался ещё сильнее, тут же отчаянно оглядываясь вокруг и не находя рядом с собой Чонгука.       Когда реальность восстановилась, за стеклом собственной клетки не было привычного порядка и безлюдности. Вместе с возвращающимся слухом явился и непрекращающийся шум. И без того переполненный лагерь теперь выглядел как безобразный муравейник, где все перемешались. Воцарившийся хаос ощущался медленно надвигающейся давкой, и Тэхён непроизвольно отползал назад. Многих омег выдворяли из клеток, колонны заключённых заставляли куда-то в спешке идти. Многие пленные сопротивлялись, ускользая от взъерошенных беспорядком солдат, пытаясь в создавшемся беспорядке хоть куда-нибудь сбежать, но последующий звук выстрела давал исчерпывающий ответ на эту попытку, а Тэхён вздрагивал снова и снова от каждой выпущенной пули.       Он старался высмотреть ещё что-нибудь, что дало бы ему хоть какие-то подсказки, но через многочисленные снующие тела невозможно было толком понять, что происходило. Как только послышался лязг выдвижного механизма, Тэхён вжался в угол, словно побитый щенок. Вошедший солдат без слов потянул его из камеры, не церемонясь и толкая против идущей шеренги. Тэхён прижимался к стене, но через раз его грубо толкали металлическими прикладами винтовок спешащие командоры, ведущие колонны невольных. Сообразить всё так же не удавалось: Тэхён закрывал глаза и видел его. Слышал хруст снега, по которому шёл в собственном сне, слышал мягкий уставший голос, который без конца повторял одни и те же слова, что Тэхён успел услышать напоследок. Он с трудом шёл в указанном солдатом направлении, корчась от боли из-за нанесённых толпой ударов, стараясь прикрывать голову и живот. Стоило бы ему только остановиться, как бесконечная вереница омег и солдат тут же бы его задавила.       Тэхён, учуяв горький запах цитрусов, тут же часто задышал, в надежде что ему не казалось. Где-то здесь был Юнги, но быстро найти его в сложившейся ситуации было не так уж и просто. Он бегал глазами по сотням голов и шлемов, пытаясь найти одного единственного альфу, который безусловно был где-то совсем рядом.       — Юнги! — Тэхён остановился, с трудом удерживая себя на ногах. — Я здесь!       Юнги, чьё лицо Тэхён наконец увидел в толпе, прорывался сквозь беспорядочную толпу и, настигнув его, тут же оградил собой, принимая на себя бесконечные толчки бежавших омег и солдат.       — Война, началась война. Я прошу тебя, Тэхён, — впопыхах просил Юнги, растрёпанный от длительного бега, — доверься этому солдату и иди вместе с ним. — Лицо, в которое он смотрел, искривилось от ужаса. — Пообещай мне, что сделаешь, как я прошу.       Тэхён замер, лишившись духа, не сумев открыть рта. Его сердце вдруг остановилось. Как же это? Как же так?       — Я обязательно вытащу Чонгука. Я вытащу его. Иди. Не останавливайся.       Юнги напоследок сжал дрожащую, холодную ладонь, словно неживую. А Тэхён, как мантру, шептал одеревенелыми губами одно и тоже имя.       — Вперёд, — скомандовал солдат, и, стоило Тэхёну только обернуться, Юнги тут же смешался с толпой и исчез.       Оставалось только выполнять то, о чём просили. Тэхён не мог сосредоточиться вообще ни на чём и шёл вперёд, не прекращая рыдать. Военный держал его за плечо, направляя по коридорам в нужную сторону. Он не хотел никакого спасения. Ему нужно было оставаться с Чонгуком несмотря ни на что, ему не нужна была его жизнь без этого альфы. То, что двигало им до сих пор, всегда был он. С помощью ненависти. Непонимания. Обиды или желания остаться рядом. Чонгук всё это время толкал Тэхёна вперёд от всепоглощающей бездны отчаяния.       Наконец выйдя на свет, солдат потянул Тэхёна на парковку к бронетранспортёрам, один из которых уже был наполнен другими омегами, но с ещё распахнутыми дверьми. Военный довёл Тэхёна к следующей машине, в которой не было никого. Солдат резво взобрался в экипаж, подавая Тэхёну руку, но тот, словно зачарованный, не сдвинулся, и тогда рядом стоявший командор просто поднял его над собой, помогая первому затащить его внутрь кабины. Сердце Тэхёна разрывалось от боли за Чонгука, который оставался где-то здесь. Как только его усадили на выступ, он, обессилев, отключился, и двери экипажа тут же захлопнулись, а машина тронулась с места.

***

      Когда Сокджина подняли в БТР несколько солдат, он готов был увидеть кого угодно, но не Намджуна. Он, хоть и знал, что их должны были переправить через границу, не был готов к тому, что этим займется непосредственно его муж. Когда дверь в машину закрыли, деваться было некуда.              Сокджин выглядел словно был на последнем издыхании, но держался удивительно долго, не показывая своего ужасающего состояния. Намджун не мог оторвать презрительный взгляд от уже заметного живота. Он не мог принять этого ребёнка, считая чудовищем, пожирающим здоровье его супруга. Сокджину было нескрываемо тяжело даже просто ходить, и когда Намджун видел его, подходящего издали к кузову, неуклюже хромающего, то не признал в нём своего прежде улыбающегося, дышащего жизнью и радостью омегу.       — Садись, — мягко попросил Намджун, свыкаясь с ужасающим видом Сокджина.       — Зачем ты здесь? Ты что, недостаточно выпил моей крови, Намджун? — Сокджин держался в стороне, но как только БТР тронулся, он не смог удержаться на ногах, и Намджун тут же поспешил подхватить его, удерживая за плечи.       Сокджин весь дрожал в руках мужа, не сумев оторвать от него взгляд. Он боролся с проступающими слезами, поджав губы, и не смог удержаться от того, чтобы не ухватиться за чужие руки. Судьба словно насмехалась над ним. Он так старательно убегал от Намджуна, но в итоге оказался невыносимо близко.       — Я хотел поговорить с тобой в последний раз, раз мне выпал такой шанс, — Намджун поспешил опустить Сокджина на своеобразное сиденье.       — Мне не о чем с тобой говорить, — бросил он, отворачивая голову от Намджуна и съеживаясь.       — Тогда просто слушай. Я знаю всё, что ты сделал. Если бы не знал, вряд ли я был бы здесь, и ты тоже. Ты совершил ужасную ошибку, Джин. Если ты думаешь, что едешь на север, потому что твой план сработал, то знай, это не так. Никто бы не стал увозить омег из страны лишь из-за вражеской угрозы. Ты бы остался там умирать, и вместе с тобой погибли бы и все остальные. Ты сделал только хуже, знал бы еще, на сколько. Только посмотри на себя.       — Не тебе меня судить, так что не трать слова без надобности, — огрызнулся Сокджин, чувствуя себя до ужаса уязвимым.       — Я и не говорил, что я лучше. Мне жаль, что тебе пришлось перенести всё это одному, и самое неприятное это то, что тебе достался такой альфа, как я. Мы пошли бы разными путями, но тогда, когда мы только встретились, ты сам решил остаться в Сеуле. Я знал, что из-за меня. Только слепой не заметил бы, насколько ты был в меня влюблён. Я пытался показать тебе, какой я на самом деле, что я не стремился вить семейное гнездо. Я, конечно же, не мог не влюбиться в тебя, такого очаровательного, заботливого юношу. Нам не дано было быть вместе, Джин. Ты хотел, чтобы моя жизнь наполнилась одним тобой, но так не бывает. Ты ведь решил, сам решил, что справишься с постоянной разлукой. Но когда я возвращался с казармы, с учений или с горячих точек, ты винил меня в том, что я слишком долго не находился рядом. Но я и никогда не обещал, что так будет. Я позволил тебе остаться рядом, хоть и знал, что наша жизнь не станет такой, какой ты себе её представлял. Но я и не хотел видеть тебя с другим. А ты только крепче цеплялся за меня. С годами ты из раза в раз настаивал на ребёнке. Ты был так одинок, и это дитя, о котором ты так грезил, должно было утешить твоё одиночество. Но знаешь, не сложилось всё в начале хорошо, не сложилось и в этот момент. Я делал всё, что мог и когда не имел власти, и когда имел, да, я использовал разные способы, но только лишь потому, что не хотел лишать тебя надежды стать папой. Я делал это в той манере, в которой мог.       Сокджин не хотел ничего слушать, потому что знал, что не выдержит. Правда, которую он не хотел замечать в упор, наконец достучалась до него, уничтожая все предрассудки, которыми он жил. Сокджин наконец ощутил, насколько глупым, наивным, влюблённым мальчишкой был, не умеющим останавливаться. Он заплакал, не выдерживая горечи от осознания.       — Что касалось твоего отца, отчасти это было правдой, но только отчасти. Он уже давно болел раком, и те лекарства, что пришлось использовать, просто дали ему ещё немного времени. Но то, как он мучался бы потом, стало бы для тебя невыносимым. Поэтому я приказал перестать вкалывать ему препарат. Всё остальное меня не касалось. И не всё было в моей власти.       — И я должен просто так тебе поверить? — спросил Сокджин, вытирая слёзы. — Сколько раз ты ещё собираешься выходить сухим из воды? Мы должны были стать обычной семьёй. Только «нас» уже давно не существует. С тех самых пор, как ты променял меня на свои погоны. Что ты теперь от меня хочешь? Я уже сделал свой выбор, отпусти меня уже наконец.       Сокджин сопротивлялся, с каждым словом снова пытаясь убедить себя в том, что всё совсем не так. Что Намджун единственный, кто был виноват. Он снова пытался добиться от мужа раскаяния за то, в чём оказался виноват сам. Ведь он сам пошёл за ним, привязал к себе, пытался изменить.       — Я здесь как раз таки за этим, — Намджун продолжал держать Сокджина, невольно прижимая замершего омегу к себе. — Мы ведь расстанемся на границе. Если бы знал, что всё так обернётся, не позволил бы тебе уехать. Но теперь, когда ты никому из нас не оставил выбора, я хотя бы буду убеждён, что ты доберёшься в целости и сохранности.       Машина ехала по прямой, понемногу набирая обороты. Намджун, зная теперь обо всём, разрывался между тем, чтобы остановить экипаж и выйти, потому что не мог снести рядом с собой мужа, вынашивающего чужого ребёнка, и между тем, чтобы никогда не покидать его, оставив рядом с собой до последней секунды перед их смертью. Он не знал, что значит отпускать. Намджун ощутил незнакомое до сих пор чувство тоски.       — Я не хочу тебя отпускать, Джин. Но я хочу, чтобы ты продолжал жить. А взамен я не буду тебя винить. Буду любить до последнего вздоха, что бы ты ни сделал. И не вини себя сам, я заслужил получить каждый твой удар.       Когда БТР остановился, Сокджин сидел в объятиях мужа и не был готов их покидать. Тепло его тела, которого он не чувствовал уже давно, стало чем-то интимным, будоража сердце словно впервые. Сокджин не осознавал, что это были последние минуты их прощания до тех пор, пока не распахнулись двери машины.       Намджун дрожал, чувствуя подступающую разлуку. Он обвил руками Сокджина, притянул к себе и прижался губами к его лбу. Взяв маленькую ладонь в свою, он, сопротивляясь самому себе, встал, всматриваясь во всё такие же влюблённые глаза. Глубокая, траурная печаль по погибающей любви омрачила его сердце. Всё, что ему осталось, это увидеть, как Сокджин окажется на безопасной стороне. И если это его конец, то большего он и не хотел.       — Джун, — шёпотом позвал его Сокджин, как любил обычно называть своего мужа, — я люблю тебя.       — Нам пора, — тихо сказал Намджун, помогая мужу встать.       Он спрыгнул вниз и, окинув взглядом ожидающих на границе северокорейских солдат, подхватил Сокджина, осторожно спустив его и поставив рядом.       — Оставь меня с собой, — попросил Сокджин, не отпуская чужую руку.       Намджун осторожно разжал ладонь, заставляя его сделать то же самое. Он подал знак солдатам, и те, подойдя, этим вынудили Сокджина ухватиться за Намджуна снова.       — Прошу тебя, я хочу умереть вместе с тобой. Я не смогу жить там, где тебя нет, Намджун!       Намджун, с трудом владея собственным разумом, подхватил вырывающегося и кричащего Сокджина на руки и пересёк границу, передавая его вражеской стороне, но стороне, где он будет в большей безопасности, чем Намджун мог ему дать когда-либо.       — Немедленно отойдите! — скомандовал солдат в ответ на пересечённую Намджуном границу.       Он не должен был ступить и шага, но осознанно не сдвинулся, оставляя последний поцелуй на губах мужа. Сокджина оттащили прочь, и душераздирающий крик, которым он его звал, пронзил душу. Намджун смотрел на него самыми влюблённым взглядом. Сокджин, услышав разлетающийся эхом выстрел, пуля которого ударом пошатнула Намджуна, смог прочитать по губам последнее признание в любви.

***

      Тэхён, прийдя в себя, сквозь шум лязгающих цепей, увешанных на его ногах и руках, все ещё видел смутное лицо своего истинного, но голос, который раздавался прямо возле его уха, вывел из приятного забвения.       — Кажется тебе неудобно, Тэхён? Дай-ка я поправлю, — Сухо подошёл ближе к Тэхёну, неспешно взяв его руку в свою, и потуже затянул оковы. — Так лучше?       В пустом бронетранспортёре, летящем с огромной скоростью, не оказалось никого, кроме этого альфы, и Тэхён, понемногу приходя в себя, не мог понять происходящее.       — Надеюсь, тебе тоже удобно с одной рукой, — хрипло съязвил Тэхён, склоняя тяжелую от сна голову на бок и поддув нависшую чёлку, чтобы та слетела с глаз на бок.       — Уже не поджимаешь хвостик от страха как прежде? Когда я говорил о том, что Чонгук неуправляем, я имел в виду как раз-таки это. Я же, в отличие от него, не стану причинять тебе боль, — Сухо приблизился, всей длиной языка облизывая щёку Тэхёна, и тот зажмурился, морщясь от отвращения, — потому что я подвластен самому себе. А он — нет.       — Чонгук, по сравнению с такими ублюдками как ты, прекрасно даёт себе отчёт, он великодушнее, эмпатичнее в сотню, тысячу раз.       — Слышал я, Чонгук в вашу первую ночь сделал тебе больно? Я обещаю, что доставлю тебе удовольствие.       Тэхён, ощущая на себе обильное количество вязкой слюны, тут же прислонил голову к плечу и стёр жидкость тканью ханбока. Он поднял полный ярости взгляд и плюнул альфе в лицо.       — Это всё? А где же твоя разрушительная сила? Куда это она вдруг подевалась? Кажется, я вынудил тебя потратить весь запас, который ты так тщательно помогал ему восполнить, что же делать?       — Можешь острить, сколько влезет. Я тебе вторую руку отгрызу, если понадобится.       — Прежде чем ты это сделаешь, мы успеем здорово повеселится! Здесь, в этой машине, кроме нас, никого нет. Ни тебе няньки Мин Юнги, ни Чон Чонгука. Я так вовремя заметил солдат, тащащих на себе кудрявого омегу, что не удержался узнать, куда они так спешили. Ну, как доедем, там и узнаем.       Сухо противно улыбался, напоминая Тэхёну обезумевшую гиену.       — Чонгук теперь остался без твоей защиты, как это прискорбно! О, все только и говорили о нём! «Наш герой, наш захватчик, он так силён, так силён!» Кажется, и ты в него веришь, м? Какой чудный стокгольмский синдром, юноша! Я совсем не поленился прочесть твоё досье от первой буквы до последней, и знаешь, что мне понравилось больше всего? То, кто же обшарил твою квартирку. Интересно ли тебе узнать?       Тэхён вздёрнул брови и приоткрыл рот, замирая в недоумении. Он боялся услышать ответ, потому что не хотел, чтобы этим человеком оказался Чонгук. И пусть в самом начале он жил мыслью о том, что докажет себе это и отомстит, достанет его из-под земли, но не теперь, когда Чонгук удерживал его, свисающего в пропасть, за руку. Не теперь, когда Тэхён стоял к его душе так близко и готов был смешаться с ней.       Он не мог больше думать об этом, пока Чонгук находился неизвестно где, как и он сам, и неясно в каком состоянии. То, что Ким Сухо подобрался так близко и ещё не получил за это, означало лишь то, что силы у Чонгука и правда иссякли. Чонгук не стал бы экономить оставшуюся в нем энергию, когда Сухо маячил перед Тэхёном, и теперь сам остался ни с чем. Если он сейчас не выживет, то какая к чёрту разница? Тэхён каждую секунду искал в своей голове идею, как же вызволить Чонгука, который нужен был рядом сейчас как никогда, из сна, в котором он оказался заперт. Должно же быть что-то, что Чонгук не вытерпит, что-то, из-за чего он вырвется из собственного сна во что бы то ни стало. Но на ум приходило лишь одно.       — Вижу-вижу, тебе жуть как интересно! Но, пожалуй, дам тебе шанс избежать услышанного. Разве такому прекрасному омежке стоит тратить своё драгоценное время на такие угнетающие мысли? Ты уверен? — Сухо медленно отдёрнул край тонких штанин двумя пальцами, и тут же опустил ладонь вниз, обхватывая ею половой орган омеги.       Тэхён зашипел и отвернул голову, машинально пытаясь избежать какого-либо контакта, и часто задышал от закипающей злости. Он хотел бы высказать альфе всё, что тот того заслуживал, но пока следовало придержать язык за зубами. Что бы сейчас ни делал Сухо, как бы ни провоцировал. Он должен разбудить Чонгука. Он должен вытерпеть до конца.       — Уверен, — брезгливо процедил Тэхён, дрожа от напряжения собственного тела. Больше всего сейчас он хотел содрать с себя собственные участки кожи, к которой Сухо смог прикоснутся, чтобы не чувствовать омерзение к самому себе.       Сухо прильнул к Тэхёну, прикованному к стене везущей их машины цепями, и резким движением сжал в своей горячей ладони член. Тэхён с шумом выдохнул, а его лицо тут же перекосило от брезгливости. Его поглощали эмоции ненависти и презрения, терзало начатое бесчестие, разрывая на тысячи маленьких кусочков душу. Но Тэхён не мог позволить себе сдаться, пусть это и было тем, что он хотел сделать больше всего на свете. Каждую секунду он проклинал себя за непробиваемое рвение к жизни, из-за которого все ещё стоял на ногах.       Сухо насиловал его с особой жестокостью, вбиваясь в обессиленное тело, ударяющееся от каждого движения об холодную стену костями. Наказывая беззащитного омегу, так удачно подвернувшегося под руку, за ненавистного ему Чонгука, Сухо не заметил, как кровь смешалась с другими жидкостями на его члене. Он чувствовал запах, который источался от метки, и от того, что его воротило, только сильнее сжимал свою руку на горле Тэхёна, который хрипел от удушья. Его накрывала непомерная мания только лишь от мысли, что он взял этого омегу, и она приводила состояние возбуждения альфы до той степени, что Сухо судорожно кончал внутрь, но никак не останавливаясь, продолжал насиловать. И то, что Чонгук вполне ясно мог ощущать происходящее, но ничего не мог с этим сделать, приводило его в ещё больший экстаз, и он обкусывал чужие плечи, руки и бёдра, оставляя кровавые синяки. Упование от захвата, принуждения и власти над Тэхёном достигало своего апогея с каждым грубым толчком. Сухо рассматривал искривлённое от боли лицо, задерживаясь на дрожащих губах, мокрых от постоянно стекающих слёз. Лязганье цепей, удары и ссадины, которые Тэхён сносил, заглушали громкие стоны удовольствия Сухо, которые он не сдерживал.       Тэхён не мог снести этой мерзости. Каждое движение в него заставляло изворачиваться его не примиряющуюся душу. Он был противен сам себе как никогда прежде, но жаждал только одного — заставить Чонгука проснуться. Сила, которой он не мог воспользоваться, могла бы одним рывком проткнуть грудную клетку чёртового Ким Сухо, но Чонгук бездействовал. Тэхён старался не кричать, чтобы не доставлять своему насильнику ещё большего наслаждения. Ему становилось стыдно перед самим собой же, и от этого он до крови прокусывал собственные губы, чтобы не проронить ни звука. Те случающиеся захлёбывания и мычания, что Тэхён не мог остановить, обжигали пламенем стыда. Он не заметил, когда всё прекратилось, потому что боль, что он чувствовал, никак не стихала, оставляя без рассудка. Но остановись Сухо лишь на этом, он бы не завершил то, ради чего вообще зашёл в экипаж.       — Чонгук застрелил твоих родителей. И почти всадил снаряд и тебе. Но ты смог сбежать.       Сердце, которое Тэхён не чувствовал ещё секунду назад, сжалось до невыносимой боли, заставляя глотать воздух, но все нервные клетки словно защемило. Он не мог расправить грудь и начал задыхаться.       — Знаешь, что самое ироничное в моём ответе? Это то, что если бы Чонгук застрелил бы тогда и тебя вместе с твоими жалкими родителями, то пустил бы пулю и себе в лоб. Как жаль, что он этого не сделал. Он не заслуживал тебя, Тэхён. Не лучше бы умереть, чем быть истинным жестокого убийцы своих родителей?       Тэхён не слышал ничего, что ему говорилось. Что-то внутри оборвалось, треснуло. Сухо напоследок облизнул его губы, отходя и застёгивая одежду, а Тэхён не помнил себя. Его бесконечно активный мозг молчал, словно после контузии, оставляя непонятный шум вместо мыслей. Он хотел больше не существовать, хотел вырвать волосы, которые Сухо наматывал на кулак, ему противно было чувствовать собственные губы. Его тело больше не принадлежало ему, Тэхён отрёкся от этих замазанных грязью частей тела, которые теперь казались ему инородными. Он ничего не мог, но ему больше и не хотелось.       Когда машина резко остановилась, Тэхён смог удержаться только благодаря цепям, которые на нём закрепил Сухо. Что происходило снаружи и куда он приехал, у него не было ни малейшего понятия или предположения. Он готов был плыть по течению без какого-либо сопротивления. Калейдоскоп месяцев, где он потерял самого себя, тянулся для Тэхёна будто целую вечность, и конца этому он не видел. Проще было бы вспороть себе глотку, чем пытаться выбраться.       Двери наконец отворились, и слабый солнечный свет осветил тёмное грузовое отделение. Сухо лихо спустился вниз, но тут же остановился, будто увидел нечто неожиданное.       — Что здесь происходит? Что ты здесь делаешь, Чимин?       Экипаж, который довёз пару десятков омег вместе с Чимином до границы, стоял у Чимина за спиной и дожидался приезда последнего из всех, кого требовалось перевезти — Ким Тэхёна. Десятки северокорейских солдат держали оружие на прицеле, и Сухо, подняв руки вверх, попятился к машине. Один из военных севера, держа винтовку так, чтобы в экстренном случае выстрелить в голову Сухо, медленно приблизился к грузовому отделению и в конце концов зашёл, высвобождая Тэхёна. Разорванная и испачканная рубаха свисала с оголенных полностью в кровоподтеках плеч. Лицо, которое увидел Чимин, на котором не оказалось живого места от ссадин, ужаснуло его.       — Что ты сделал с ним? — Чимин обхватывал свой живот, попятившись и дрожа от присутствия истинного.       Сухо нагло ухмыльнулся, окидывая взглядом происходящее.       — Что здесь происходит? — проигнорировал вопрос Сухо, с непониманием обращаясь к солдатам, которые носили намхановские знамёна. — Вы совершаете преступление.       Солдаты, на плечах которых виднелся флаг южной стороны, наставили дула на Сухо, обозначая его своим врагом.       — Я повторюсь, Сухо, что ты с ним сделал? — Чимин не мог сдерживать слёзы, глядя на Тэхёна, который смотрел куда-то в пустоту, повисшего на северокорейском солдате.       — Вы решили сбежать? Похвально. Но вас за этой границей ждёт такая же рабская каторга, как и здесь. На родине вас хотя бы ценили за ваше деторождение. А там? Кому вы нужны, мутировавшие уроды? Бесполезные куски дерьма, — Сухо плевался, не имея возможности ничего сделать, и это невероятно его злило.       — Ты больше не причинишь никому вреда, — сжав кулаки, ответил Чимин, разрываемый переживаниями о Юнги, — уходи или будь убитым, Сухо. Здесь больше нет твоих солдат. Ваши эксперименты привели тебя к тому, что ты по ту сторону, а я — по эту, — его голос в конце концов дрогнул, выдавая весь скопившийся страх.       Чимин, которого вместе с Сокджином Доён увёз к ожидавшим их БТР, всё ещё не мог переварить то, что по пути смог объяснить ему этот бета. Его воспалённые от слёз глаза устремились на истинного, переполненные ненавистью, которую Чимин никогда не испытывал ещё в жизни. Он доверял Юнги и его плану, пусть и северокорейские солдаты казались ему пугающими, как и всё, что происходило, но он ни за что не позволит разрушить то, что появилось в его жизни. И если Сухо попытается навредить ему, Чимин не станет щадить его, несмотря на то, что истинный сделал для него в последний раз.       — Уходи, Сухо. Теперь я позволю тебе уйти.       Сухо, не отрывая взгляда от Чимина, готовый взорваться от злости, сделал шаг, от которого зависела его жизнь. Он отступил. Сухо вернулся к бронетранспортёру и, запрыгнув в экипаж, наблюдал за тем, как северокорейские солдаты медленно отходили вместе с Чимином и Тэхёном, наконец заступив за границу, навсегда отделяя их от Намхана.