Ночная исповедь

Здесь всегда было спокойно - уютная хижина посреди леса, привычная безлюдная обстановка. Он жил здесь уже много-много лет, настолько много, что даже кукушки давно уже сбились со счета. Долгими холодными вечерами он обнимал изгибы скрипки, неспешно водил смычком по податливым струнам, вполголоса напевал одному ему известную песню, прислушивался к трели соловьев у окна, постукивал ногой в такт мерным скрипам половиц. Он наслаждался идиллией, каждой клеточкой своего тела проживая музыку. Он растворялся в череде нот, в переливах поющей скрипки, в спокойном воздухе здешнего леса. Подушечками пальцев он проникал на дальние опушки, прислушиваясь к мелодии природы. Она вторила его песне - вторил и завывающий ветер под окном, и даже пробегающий мимо барсук угрюмо фыркал в такт. Музыкант жил гармонией, и каждый вечер стихший лес наполнялся нежным перезвоном музыки. В один день к его хижине вышел усталый путник. Конечно, музыкант приютил его - негоже оставлять уставшего скитальца без ночлега. Но традиция есть традиция, и вечером он снова взялся за скрипку. Сыграв привычную мелодию, музыкант вдруг услышал аплодисменты. Это путник стоя хлопал внезапному концерту, искренне восхищаясь мастерством творца. Что уж греха таить, самому музыканту тоже понравилось такое внимание. Никогда ещё никто так не хвалил его талант. На утро странник ушёл, пообещав придти ещё раз, но уже с друзьями - настолько ему хотелось поделиться замечательной музыкой. Музыкант был не против - в кои-то веки его слушателями станут не лисы и вороны, а настоящие, живые люди. Странник сдержал своё слово, и через неделю привел огромную толпу друзей. Они слушали мелодию, затаив дыхание. В жизни своей они не слышали такой красивой музыки - звуки будто бы пели, раздаваясь отголосками по кронам деревьев. После концерта к музыканту подошёл человек. Он был одет очень странно - чёрный смокинг с иголочки, идеально выглаженный галстук и великолепно уложенная причёска. - Ты -, говорит, - немного неправильно смычком водишь. Ты его вправо ведёшь, а надо бы влево. Так музыка будет лучше. Музыкант согласился с незнакомцем. Ну не может же друг того самого путника быть плохим человеком? Наверное, он разбирается в музыке лучше самого музыканта. Стал он отныне водить смычком по-другому. Недели мелькали, как стая золотых рыбок в пруду. Концерты продолжались, приходило все больше и больше людей. А вот музыканту всё меньше и меньше нравилось играть для них. Мелодия уже не звучала сама собой - приходилось прикладывать усилия и напрягаться, чтобы играть красиво. Всё чаще незнакомец подходил с советами, и в конце концов музыкант понял, что от его прежнего стиля не осталось и следа. На один из концертов пришёл странный человек. Он был одет в пёстрый наряд, а мириады блёсток на его пиджаке отражали алеющий закат. С собой он носил футляр для скрипки. «Видимо, тоже скрипач!» - подумал музыкант. «Как здорово, наверное, я смогу с ним подружиться! Может, он чему-нибудь меня научит». Скрипач часто ходил на концерты, но никогда музыканту не удавалось с ним познакомиться. Он все время куда-то ускользал, оставаясь неуловимым. Но в один вечер он дал о себе знать. Музыкант только начинал играть свою мелодию, как вдруг тот самый скрипач в пестром наряде встал со своего места. - Люди! - закричал он. - Неужели вы не видите, что это - просто бездарность? Ну кто так играет на скрипке, ну кто так держит смычок? Давайте я покажу вам, как играют профессионалы. И скрипач заиграл. Играл он изумительно, каждое движение было отточено до блеска. Смычок в его руке летел стрелой, и музыкант невольно начал завидовать. Только вот на эту мелодию не отзывался лес. Не качались в такт макушки многолетних дубов, не пробегали животные, одобрительно кивая мордочкой. Не пели соловьи, подхватывая напевы. Лес молчал, но, казалось, никто этого не видел. Все так были восхищены мастерством скрипача, что аплодисменты не умолкали ещё долго. На следующий концерт музыканта никто не пришёл. И на следующем выступлении было пусто. Он, как и прежде, каждый вечер садился, выводя ноты на своей скрипке, но места для зрителей пустовали. Лишь лес едва заметно колыхался в такт его мелодии. Долгими холодными вечерами он обнимал изгибы скрипки, торопливо водил смычком по непослушным струнам, фальшиво-громко напевал одному ему известную песню, прислушивался к царящей за окном могильной тишине, раздраженно постукивал ногой в такт противно скрипящим половицам. Он пытался найти ту самую мелодию, что позволяла ему раствориться в лесной идиллии, но на его пение перестали прилетать соловьи, а барсуки невозмутимо пробегали мимо одинокой хижины. Даже волки не выходили на охоту - их частые завывания превратились в гробовую тишину. А затем смолк и лес - деревья перестали покачивать кронами, шелест листьев смолк, а ветки стояли недвижимые. Здесь всегда было спокойно - уютная хижина посреди леса, привычная безлюдная обстановка. Он жил здесь уже много-много лет, настолько много, что даже кукушки давно уже сбились со счета. Никто не знает, когда музыкант оставил свою хижину, никто не видел ссутулившуюся фигуру, уходящую вдаль. Лишь скрип половиц настукивал привычную мелодию, но лес смолк навсегда, и только звенящая тишина теперь звучала на этой опушке. Четыре.