Я не боюсь

Дитрих время от времени поглядывал на нее в зеркало заднего вида. Она заснула. Она спала как-то особенно трогательно, съежившись в углу сиденья. Нужно было достать для нее плед из багажника. Ничего, обойдется. Вальц не хотел себе признаваться, но она его раздражала. Само ее присутствие рядом выводило из равновесия. Он сразу понял, что запугивать ее бесполезно. Понял, как только увидел. Невозможно угрожать человеку с характером. Дитрих был хорошим физиономистом, это он мог сказать о себе без ложной скромности. Такое качество при его работе было столь же необходимо, как безупречное зрение для пилота. Он не мог отделаться от мысли, что безотчетно сравнивает ее с Эмми. Вот случись его Эмми пережить подобный разговор где-нибудь под Москвой, что бы она ответила? Нет, он совсем не был уверен в том, что она сразу разревется и решит немедленно вернуться в уютный Мюнхен. Но… Эмми была типичной маменькиной дочкой. Милой. Наивной. Послушной. А эта… русская декабристка… Понять Кённига он, пожалуй, мог. Было в ней что-то… Порода? Наверное, хотя откуда ей взяться в той глуши, где Йохан ее отыскал? Нет, не в породе тут дело. Красивая? Скорее изящная. Вся она — воплощенное изящество, даже когда неловко потирает затекшую ногу. Ну, так ей по профессии положено. Еще эти ее глаза. Вот ведь, подобралась парочка. И одна, и другой. Люблю, люблю, люблю, как заговоренные. Как будто это все объясняет и все на свете оправдывает. Это она сейчас такая смелая, вот посмотрит он, что она скажет, через полгода. Он хмыкнул себе под нос. Да ничего нового. Не нужно себя обманывать. Она пережила войну, нищету, голод и вечный страх. Предстоящая жизнь с Йоханом Кённигом — отнюдь не самое страшное, что с ней случалось. До Мюнхена еще километров двести с небольшим. Нужно было глотнуть кофе. Глаза закрывались — из-за этой Жизели пришлось подняться ни свет ни заря. Завидев заправку, Вальц съехал с дороги. — Анна… Анна проснитесь, — Дитрих легонько тряс ее за плечо. Она открыла глаза. — Я подумал, может быть нужно… — Нужно, — решительно подтвердила она. — Пойдемте, я вас провожу. Они оказались в небольшой забегаловке рядом с заправочной станцией. — Буду ждать вас за тем столиком, в углу. К тому моменту, когда она вернулась, им уже принесли еду. — Что это? — спросила Анна. — Омлет. С ветчиной и сыром, — Дитрих пожал плечами. — Понимаю, для завтрака поздновато, но ничего другого здесь нет. Нужно бы перестать ее разглядывать, это уже переходит всякие приличия. Она тактично молчит и отводит глаза, но ей неприятно. Ее неловкость он чувствовал кожей, но не мог оторвать глаз от ее точеных запястий и длинных красивых пальцев. Кто она, черт бы ее побрал? На восточном фронте они проехали уйму русских деревень, он прекрасно помнил тамошнюю публику: сморщенные старухи в платках, оборванные чумазые дети, женщины без возраста с неизбывной скорбью в глазах. Откуда там эта Елизавета Баварская с руками аристократки? — Вкусно, — ответила она безучастно. Тем временем принесли кофе и десерт. — О, Дитрих, возьмите себе, — она придвинула к нему блюдце с яблочным штруделем, аппетитно присыпанным сахарной пудрой. — Мне этого нельзя. Тут она осеклась, словно осознавая, что только что сказала. — Хотя, теперь, наверное, все равно, — чуть тише добавила она. Вальцу стало ее жаль. — Ну, вот что, — заключил он, — мы же не можем оставить его тут. Предлагаю его разделить. Ни мне, ни вам. Так будет честно? Идет? — Идет, — она улыбнулась, впервые за все это время. Когда она улыбалась, ее удивительные глаза начинали сиять. Вся она словно светилась изнутри. Вот ведь, какая малость совершенно преображает человека. Вмиг обращает стойкого оловянного солдатика в смущенную девчонку. Сейчас она напомнила ему Эмми. Его родную Эмми, бросающуюся ему на шею, когда он появлялся в дверях, радующуюся, словно ребенок, какой-нибудь безделице, которую он привозил из Берлина. Когда с трапезой было покончено, они вернулись к машине. — Перебирайтесь на переднее сиденье, там вам будет удобнее, я его откину, — предложил Вальц. Она согласилась. Когда она устроилась на переднем сиденье, он все же накинул на нее принесенный плед. — Еще часа три, можете подремать. — Попробую, — устало согласилась она. — Дитрих, — произнесла она, отвернувшись к окну, — вы правда думаете, что я не смогу больше танцевать? — Я в этом практически уверен, — безучастно ответил он. Анна откинулась на спинку кресла и плотнее сжала губы. Вальцу даже показалось, что она вот-вот заплачет. Этого ему еще не хватало. Слез он не выносил. — Не убивайтесь, Анна. Человек предполагает, а бог… Она молчала и, не моргая, смотрела в окно.