Я не боюсь

Анна давно проснулась, но продолжала лежать в кровати. Элька, думая, что она все еще спит, бесшумно порхала по их крошечной комнатке и собиралась на завтрак. Через два часа к главному входу подойдет автобус, который должен будет забрать их на репетицию. Сама Анна и еще пять человек из труппы остаются в отеле. Это был уже третий день с момента их встречи. Больше он никак не давал о себе знать. Сегодня был четверг. Что она должна была делать? Что сегодня произойдет? И произойдет ли? Страх и неизвестность парализовали сознание. Ей даже подумалось, что сейчас она бы с удовольствием отправилась с Элькой на репетицию. В классе забываешь обо всем. Все перестает существовать. Нет больше этого мира с его ложью, грязью, войнами, лицемерием. Только ты. Наедине с музыкой. За закрытыми дверьми класса прячется маленькая волшебная страна, в которую сбегаешь от реальности. Сбегаешь, не помня себя. Почему примы, обласканные и критикой и поклонниками, получившие все возможные звания и премии, уже под занавес продолжают отчаянно цепляться за свое место? Да потому, что невыносимо осознавать, что больше ты никогда не испытаешь этого сладкого чувства полета над бренностью всего земного. Для самой Анны не было слаще ощущения ноющих мышц, когда, уже в гримерке, опускаешься на стул перед зеркалом. Еще секунду назад были аплодисменты, цветы, улыбка твоего принца, восторг и вот… все закончилось. Сознание медленно возвращается. Вместе с ним возвращается и боль, но это нестрашно. Это ничтожная плата за то, что чувствуешь на сцене, за то, когда начинаешь жить своей героиней. В конце концов, Элька ее заметила. — Разбудила тебя? Прости. Пойдем завтракать? — Я чуть позже спущусь. Что-то не могу подняться. Чтобы встать с кровати, пришлось завязывать себя в узел. Их сосед наверняка уже в столовой. Нужно идти. Внизу Анна отыскала глазами Эльку и присела за ее столик около окна. Она не взяла ничего, кроме чашки кофе. — Анька, ты посмотри на это чудо. У Эльки на блюдце лежал огромный персик с нежно-розовым бочком. — Произведение искусства. — Ты его есть собралась или любоваться? — Анна попыталась улыбнуться. — Сначала полюбуюсь, потом… — Элька подняла глаза. — Ты чего такая бледная? — Голова болит, сил нет… — Поднимемся, дам анальгину. Напомни мне. Она аккуратно разрезала спелый плод и положила перед Анной половину. Что-то не хочется, Элечка. Слова застряли в горле. Несколько лет назад… всего несколько лет назад подобное даже представить было невозможно. Сорок четвертый. Голодная Москва. Перекопанные под грядки клумбы и парки. Подгнившая лежалая картошка. Хлеб с опилками. Анна откусила кусочек сочной мякоти. Вкусно. Сладко. Еще несколько минут можно ни о чем не думать. Господи, только бы пережить этот день. Больше она ни о чем никогда не попросит. Только этот день. В номере Элька достала походную аптечку и заставила ее выпить таблетку анальгина. Меньше чем через час Элька уехала. — Поспи, может, полегчает, — бросила она уже в дверях. Если б это было возможно. Если бы она могла заснуть. Оставшись одна, Анна принялась ходить по комнате взад-вперед. Нужно было взять себя в руки, но ничего не выходило. Чего ждать? Что делать? На что надеяться? Часы медленно отсчитывали минуты, звук секундной стрелки казался ей оглушающе громким. Он давил на виски. Она скорее почувствовала, чем услышала, как в начале коридора появилась уборщица с тележкой. Стук колесиков был уже отчетливо различим, и чем ближе он становился, тем сильнее билось сердце. Женщина остановилась у ее двери и открыла замок своим ключом. Сердце пропустило удар. Анна зажмурилась. Нужно обернуться, а где взять на это сил? Ответ пришел сам собой. Протиснув тележку в их скромное обиталище, женщина начала споро вытряхивать из нее полотенца и простыни прямо на пол. — Все, фрейлен, залезайте. Анна застыла, как вкопанная. — Не бойтесь, они чистые, — кивнула горничная на ворох вытряхнутого тряпья. Вот уж последнее, чего стоило сейчас бояться, так это грязных полотенец. — Что мне с собой брать. — Ничего — ничего… быстрее, фрейлен, у нас мало времени. — Как вы ее повезете? — испуганно спросила Анна. Горничная отмахнулась. — Справимся как-нибудь, вы худая. Сама же фрау была дородной теткой с крутыми бедрами и крепкими ручищами. Как там бишь говорил наш Тихонов? Гвозди бы делать? Уже в коридоре, лежа на дне металлического ящика под ворохом белья, стараясь дышать через раз, Анна поймала себя на мысли, что страха больше не чувствует. Ничего не чувствует. Если сейчас ее выволокут на свет божий заботливые «соседи» из номера через стену, ей будет плевать. Нельзя все время бояться, никаких сил не хватит. Закатив тележку в лифт, женщина сквозь зубы произнесла: — Еще чуть-чуть. Вовсе не чуть-чуть. Анне казалось, что спускаются они уже бесконечно. Наконец лифт остановился. Женщина долго катила тележку уже по кафельному полу. Наконец они остановились. Анна слышала какой-то не то шум, не то гул. Горничная разгребла груду полотенец и простыней и помогла ей выбраться. Они оказались в прачечной. От пола до потолка вдоль одной стены высились металлические стеллажи с аккуратными стопками белья, а вдоль другой стояло штук десять огромных промышленных стиральных машин. Это они шумели. — Идите за мной, — скомандовала женщина. Пройдя прачечную насквозь, они оказались в довольно просторной комнате со шкафчиками и стареньким диваном. На дверце одного из шкафчиков, на вешалке, висел темно зеленый плащ под ним бежевое строгое платье, а на полу — аккуратные черные туфельки. — Переодевайтесь, быстрее. Анна быстро скинула платье и переоблачилась в предложенный гардероб. Присев на диван, она стала надевать новые туфли. — Велики, — виновато произнесла она, подняв глаза. — Сильно? — деловито осведомилась женщина. — Нет. — Тогда нестрашно, ремешки потуже затяните. Тут в дверь постучали. Анна замерла. Женщины встревожено переглянулись. Стук повторился. — Все одеты? — послышалось из-за двери. Горничная облегченно выдохнула и стала собирать в пакет Анино платье и туфли. — Входи, — произнесла она. В комнату вошел подтянутый высокий юноша в черном костюме. — Все, фрейлен, удачи, — произнесла она напоследок. — Спасибо, — шепнула Анна. Вместе с молодым человеком они какими-то невообразимыми коридорами пробрались к служебному выходу. На улице их ждал огромный элегантный черный Мерседес. Юноша открыл заднюю дверь и минут пять возился с сиденьем. Когда он отошел, Анна пришла в ужас — ей предлагалось залезть под откинутое сиденье. — Простите, фрейлен, ничего комфортнее предложить не могу, — развел руками юноша. — Я помогу вам. Запихнув ее вниз, он пустил сиденье. — Как вы, Анна? Дышать можете? — Через раз, — от отчаяния огрызнулась она. К этому моменту, она уже много раз успела подумать, о том, каким правильным было решение, практически ничего не есть на завтраке. Вот бы сейчас уснуть, а проснуться уже тогда, когда все закончится. Было трудно понять, сколько прошло времени. Анне казалось, что они ехали около получаса. Потом машина остановилась. Она слышала, как открывалась дверь, потом короткий разговор. — Ну? — Порядок, — ответил юноша, забравший ее из отеля. По звуку было похоже, что он вышел из машины. Потом, почти сразу, кто-то снова сел на водительское место, и машина снова тронулась. — Анна, — произнес незнакомый голос, — через несколько минут будет пост. Ничего не бойтесь. Она не боялась. Страх отнимал много душевных и физических сил, а их не было. Пусть только это закончится. Скорее. Машина вскоре снова остановилась. — Герр Вальц, — услышала она голос подошедшего офицера. — Давно вас не было. — Да, вот решил вас навестить, — беззаботно ответил незнакомый голос. — Теперь домой. — Удачной дороги. Анна слышала, как водитель убирает документы и поднимает стекло. Что теперь? Это все? Они еще долго ехали, прежде чем машина снова остановилась. Через несколько минут по глазам больно ударил солнечный свет, и Анна зажмурилась. Мужчина помог ей выбраться. Пока он приводил заднее сиденье в порядок, она прохаживалась возле машины, потирая затекшие ноги. Возвращаться в душный салон не хотелось. — Давайте немного подышим, — предложил он, словно прочитав ее мысли. — Нам предстоит долгий путь. Кто это? Можно ли об этом спрашивать? Еще долгий путь? Больше всего на свете хотелось сейчас оказаться в крохотной бабулиной избенке и спрятаться от всего мира. — Анна, — вдруг произнес мужчина. До этого он изучающе оглядывал ее с ног до головы. Под этим бестактным взглядом становилось неуютно. — Анна, вы когда-нибудь видели китель вашего мужа? Знаете, что значит каждая нашивка? Они медленно брели вдоль обочины. Со стороны могло показаться, что муж вышел из машины вместе с женой, которой вдруг стало дурно. Была в этой иллюзии и доля правды. Усталость и неизвестность последних дней, мысли, сомнения, страхи, изводившие ее по ночам… все это вдруг обрушилось на сознание в одно мгновение. Захотелось закрыть руками глаза и уши и крикнуть, что есть силы: оставьте меня в покое! Все оставьте меня в покое! Тем временем мужчина спокойно продолжал: — Вам известно, в каком звании он закончил войну? Как хорошо вы знаете человека, ради которого хотите пожертвовать всем? — мужчина выдержал небольшую паузу, потом так же спокойно продолжил. — Я не отговариваю вас, Анна. Сейчас это было бы глупо, но я хочу, чтобы вы понимали, что вас ждет. Он снова замолчал, словно выжидая перед решающим ударом. — Вы больше никогда не подниметесь на сцену. Не увидите своего имени на афишах. Вы никогда больше не вернетесь в свою страну, никогда больше не увидите дорогих вам людей. Лучшие годы своей жизни вынуждены будете бояться и оглядываться. Он был абсолютно невозмутим. Он говорил, и ей казалось, что каждое его слово падает к ее ногам маленьким камешком. Никогда… никогда… никогда… Сколько раз он произнес это «никогда»? Каждое, как пощечина. Тут она остановилась и впервые в упор посмотрела на мужчину рядом. Анна увидела типичное чиновничье лицо. Да, более утонченное, в отличие от наших кабинетных физиономий, и все же, абсолютно характерное лицо придворного сенешаля. Она насмотрелась на таких вдоволь на разных фестивалях и концертах, выездных спектаклях, посвященных очередному съезду, прибытию иностранной делегации, сбору рекордного урожая. Анна научилась вычислять этих людей на раз. Было у них что-то неуловимое во взгляде, чертах, жестах, выдававшее обладателя с головой. Она была абсолютно уверена, что подобное невозможно приобрести с опытом. С этим особым геном можно было только родиться. — Простите, я не знаю, как вас зовут, — произнесла она. — Дитрих. — Дитрих, — повторила Анна, — какого ответа вы ждете? Я люблю его. Последнюю фразу она постаралась произнести как можно тверже, чтобы прекратить этот разговор. Получалось, что о своих чувствах она впервые говорила не любимому человеку, не Эльке, с которой почти десять лет делила и стол, и угол, а Дитриху Вальцу. Они вернулись к машине. Дитрих сел вместе с ней на заднее сиденье. — Попробуйте поспать, — произнес он безучастно. — Нам долго ехать. В Мюнхене будем только к вечеру, а то и к ночи. Тут он что-то достал из внутреннего кармана пиджака и положил на сиденье между ними. Это был паспорт ФРГ, бледно-зеленый, с тощим немецким орлом. — Как только вы возьмете это, Анна Арсеньева перестанет существовать. У вас очень мало времени, это ваш последний шанс передумать. В голове беспорядочно заметались мысли, образы, имена. Элька, Сережа, Елизавета, бабулина могила под Белгородом, родители на Миусском, «Дочь Фараона» в ноябре… Анна на миг зажмурилась и решительно протянула руку к тоненькой книжице. — Так тому и быть, — произнес Дитрих. Он вернулся на место водителя, а она взглянула на документ в своих руках. На первой странице обнаружилась прошитая двумя клепками ее кошмарная фотография с «матрешкой» и имя внизу — Анна Кённиг.