Я не боюсь

На втором этаже он положил перед ней сверток переданный Вальцом. — Что это? — Это подарок от Эммы — жены Дитриха. Анна аккуратно развязала ленту. Внутри оказалось два платья и даже белье в тонком шелковом мешочке. На всех вещах имелись магазинные этикетки. — Она что, все новое отдала? — Поверь мне, гардероб Эмми от этого сильно не пострадал.

***

Анна сидела на бортике ванны и вынимала шпильки из волос, складывая их на туалетном столике. Она, наконец, расстегнула туфли, и с нескрываемым блаженством избавилась от обуви. Большой палец стерла в кровь. Где? Она же почти не ходила. Анна погрузилась в теплую воду и запрокинула голову. Она безумно устала и дала себе слово не думать ни о чем, по крайней мере, до завтра. Но, не думать не получалось. Теперь это ее дом? Что будет завтра? Что она станет делать, когда Йохан уйдет? А сейчас? Она выйдет из ванной, наденет сорочку, купленную чужой женщиной, и что? Что произойдет? Все, что случилось потом, не было похоже ни на то, о чем ей говорили, ни на то, о чем писали в книгах, ни на то, что она себе представляла. Она стояла перед ним, прикусив щеку, чтобы он не увидел ее дрожь. — Тебе страшно? — произнес Йохан. — Нет… нет, я не боюсь, — это были последние ее слова. Потом он протянул руку и стянул бретельку шелковой сорочки. Тонкая ночная рубашка скользнула к ее ногам. Первым желанием было инстинктивно прикрыть грудь или закрыть глаза, но ни того, ни другого она сделать не посмела. Это был не вихрь вырвавшихся на волю страстей, так ярко и вульгарно смакуемых в дешевых романах. Это скорее напомнило ей тихую, неспешную речку. Ты медленно заходишь в едва-едва теплую воду, аккуратно опускаешься на прозрачную гладь и позволяешь течению уносить тебя с каждой секундой все дальше и дальше от берега. Чувствуешь тихий шелест ее вод… жар его дыхания на своей коже… тепло его прикосновений… На её глазах происходила удивительная, красивейшая, стремительная метаморфоза: мальчишка с детской улыбкой превращался в мужчину, сильного, страстного, заботливого, нежного… В момент, когда боль пронзила её иглой, она задохнулась, от неожиданности. Голова закружилась. — Анна, — испуганно прошептал Йохан. Надо было ему сказать, не делать из происходящего трагикомедию. До чего же красиво настоящее мужское желание: затуманенный взгляд, горящие дьявольской искрой глаза, высохшие от жара губы… Это было прекрасно! Анна проснулась от того, что Йохан целовал ее в плечо. Он едва касался кожи губами, но этого хватило. Открыв глаза, она минуты две оглядывала незнакомую комнату. Постепенно пришло осознание, где она, а потом вспомнились и все события вчерашнего дня. — Ты почему ничего не сказала? Анна обернулась к нему. — Не хотела выглядеть глупо… — Глупо? Ты считаешь, это глупо? — Йохан внимательно посмотрел на нее. Девушка смешалась и отвела взгляд. — Об этом не говорят, — тихо произнесла она. — Ты очень мило смущаешься. Он поглаживал кончиками пальцев ее ладонь, и явно наслаждался ее неловкостью. — Довольно. Я иду в ванную, — решительно отрезала она. — Иди, — согласно произнес он. Сорочка осталась на полу рядом с креслом, там, где Йохан ее вчера снял. Ведь теперь он ее муж, разве нет? Должна ли она стесняться мужа? Анна выбралась из-под одеяла и попыталась как можно быстрее проскользнуть к спасительной двери. — Постой, — услышала она голос Йохана и замерла на середине комнаты. — Обернись. Анна повернулась к нему лицом. Длинные волосы, почти до поясницы, спадали на плечи красивыми тяжелыми прядями, скрывали маленькую высокую грудь. Губы дрожали — окно было распахнуто настежь. — Знала бы ты, как ты сейчас красива, — завороженно прошептал он. Йохан заворожено смотрел на нее. Глаза лучились восхищением. Анна подошла к нему и поцеловала в уголок губ. — Я пойду в ванную, — снова произнесла она, на сей раз чуть тише. — Да… да, иди. На завтраке Йохан представил ее бабушке. Хильда Кённиг была живым олицетворением побежденной Германии. Анна без труда представила, как в лучшие годы своей жизни крепкая властная старуха гордо спускалась по каменным ступеням огромного дома, подмечая орлиным взором пыль на каминной полке или сбившееся покрывало, изводила придирками невестку, держала в железной руке прислугу. Сейчас же она могла передвигаться по дому только на коляске, а ее собственных сил хватало только на то, чтобы расчесывать густую седую гриву по утрам, собирая ее не меньше, чем сотней шпилек, в высокий пучок на макушке. Для всего остального теперь ей требовалась помощь Иммы. Однако, ни старость, ни немощь, ни кресло-каталка не мешали Хильде по-прежнему смотреть на окружающих свысока. Смерив Анну оценивающим взглядом, старуха не проронила ни слова. Молчала она и весь завтрак, после которого сразу же удалилась в свою комнату. Йохан собирался в университет, и первым желанием Анны было схватить его за руку и умолять не оставлять ее одну. Что она будет здесь делать до пяти часов без него? Это теперь ее жизнь? Её обычные будни? Уже в коридоре, целуя его на прощание, она спросила: — Что я сделала не так? — Все в порядке, — шепнул он ей на ухо, обнимая. — Дай время и ей, и себе. Все будет хорошо. Время? Когда все будет хорошо? От этих мыслей начинала болеть голова. Анна поднялась в спальню и села на кровать. Теперь не будет экзерсиса по утрам, не будет репетиций, не будет заразительного Элькиного смеха. Воспоминания об Эльке нахлынули новой волной горечи. Что с ней теперь? Ее допрашивали? Где она? Что с ней сделают из-за этого безрассудного побега? Теперь она заперта в каменном доме на краю Мюнхена со злобной старухой. И это был ее выбор. Обхватив себя руками, она почти полчаса просидела в немом оцепенении, пытаясь собраться с силами. Чтобы не думать, нужно было чем-то занять руки. Это помогало всегда. Из свертка, лежавшего на кресле, она вынула два платья. Анна аккуратно расправила их на кровати. Одно клетчатое, теплое, с красивой клешеной юбкой. Другое — попроще, темно-синее, явно домашнее. Оба ей оказались велики. По ее просьбе, Имма притащила ей корзинку со швейными принадлежностями, и Анна принялась за работу. Прихватывая ровными строчками красивую плотную ткань, она вспоминала, как впервые в третьем классе училища пришивала ленточки к пуантам. Потом пришлось много чего перепробовать: и платья с чужого плеча перешивать и костюмы под себя подгонять и даже лебединые уборы мастерить. Через несколько часов подарки от Эммы — жены Дитриха, были ей впору, а день все никак не заканчивался. Она аккуратно выскользнула из спальни и побрела по широкому коридору. Огромная комната за соседней дверью оказалась не то библиотекой, не то рабочим кабинетом. На столе, в центре, стояла печатная машинка. Огромные дубовые шкафы от пола до потолка сплошь заставлены книгами. Чего там только не было: немецкие философы, огромные исторические многотомники, работы по политологии, педагогике, лингвистике. Из этого поразительного многообразия взгляд вдруг выхватил русское название. На старом потрескавшемся корешке значилось «ЕжемѢсячныя сочиненiя». Анна аккуратно извлекла пухлый том, оказавшийся литературным журналом, изданным в Петербурге при Императорской академии наук аж в 1760 году. Зеленой атласной закладкой была отмечена статья Миллера, в которой господин Герхард Фридрих, подписывающийся в России Федором Ивановичем, рассуждал о «норманнской теории» происхождения русского народа. Водрузив Герхарда на его законное место, она отправилась дальше. А вот это, пожалуй, то, что нужно. На одной из полок скромно пристроился Готфрид Бюргер со своими «Вейнсбергскими женщинами». Издание 1940 года, в отличие от предыдущего раритета, на который дышать было страшно. Именно в компании с Бюргером она и дождалась прихода Йохана. Так увлеклась, что даже не слышала шагов на лестнице. Он тихо подошел и взглянул на корешок книги. — Хороший выбор, — отметил Йохан. — «Когда придет жениться блажь, о, девы Вейнсберга, я — ваш!» Анна отложила книгу, потянулась его обнять и, молча, уткнулась в его плечо. — Ну, что такое? — он прижал ее к себе. — Все хорошо, — шепнула она. Осталось только себя в этом убедить. Так проходили дни, похожие один на другой. Время от времени Анна спускалась на кухню. С Иммой они почти подружились. Оказалось, что кухарка провела в этом доме без малого двадцать лет, а Йохана и Штефана помнит совсем мальчишками. Этот дом построил Вальтер Кённиг — их отец, мечтавший под одной крышей собрать несколько поколений Кённигов. Но, человек предполагает, а бог… До войны тут служило пять человек прислуги. Водитель, садовник, горничные. Теперь осталась одна она — почти старуха, которая должна была стирать, готовить, приглядывать за садом, возиться с Хильдой. — Имма, скажите, что делать, я вам помогу, — однажды предложила Анна. — Как же можно, а что скажет герр Йохан? — недоверчиво спросила кухарка. — Ничего не скажет, — пожала плечами Анна. Хильда по-прежнему ее не замечала, предпочитая скрываться в своей комнате, как только она спускалась вниз. Однажды Анна заметила, как старуха наблюдает за ней из гостиной. В это время девушка с улицы протирала окно на веранде. — Добрый день, — произнесла Анна и помахала ей рукой. Хильда тут же скрылась в недрах дома. Как-то раз вовремя ретироваться у старухи не получилось. Колесико кресла застряло на пороге, и без посторонней помощи ей было не справиться. Анна молча подошла и перевезла коляску через порог. Старуха недовольно фыркнула и направилась в свою комнату, гремя колесиками по паркету. — Хильда, вы ненавидите меня? — бросила Анна уже ей в спину. Старуха остановилась, обернулась и смерила ее таким уничижительным взглядом, что захотелось провалиться сквозь землю. Все существо Хильды Кённиг словно говорило, что ее ненависть еще нужно заслужить, не станет она разбрасываться этим сильным чувством по столь малозначительному поводу. — Чего ради мне тебя ненавидеть? — проскрипела Хильда. — Разве ты убила моего сына и внука? Это был единственный случай, когда старуха снизошла до разговора с ней. Очень скоро природа отношения Хильды стала ей абсолютно ясна. Анну она воспринимала, как досадное недоразумение, блажь своего непутевого внука-романтика. Кто-то привозил с восточного фронта старинный образок в серебряном окладе, кому-то повезло ухватить подлинник Рубенса, а ее Йохан притащил вот такой бесполезный и совершенно непрактичный трофей. Вечера Анна ждала, как божьего благословения. Вечером с работы возвращался Йохан, и жизнь в один миг обретала смысл. Он рассказывал о своих студентах, о новостях, о каких-то забавных мелочах. Рядом с ним становилось удивительно хорошо и спокойно. В его родных руках растворялись тревоги, исчезали сомнения, меркли любые страхи. Вот ради кого она здесь, напоминала себе Анна, когда хотелось разреветься. Как-то вечером, когда Йохан листал газету, сидя в огромном мягком кресле, она уютно пристроилась сбоку и положила голову ему на плечо. Он поцеловал ее в макушку и, словно между прочим, сказал: — Завтра к тебе придет Эмми, прогуляйся с ней. — Эмми — жена Дитриха? — Да. Пройдетесь по магазинам, развеетесь. Тебе ведь нужны новые туфли? — напомнил он. Туфли были ее ежедневной пыткой. Они были велики ей на полразмера, но этого было достаточно, чтобы стирать ноги в кровь. Только из-за этого стоило выбраться из дома.