Я не боюсь

— Мама! Ма… Вальтер поднимался по ступенькам, она слышала это. Сколько раз она просила не кричать с лестницы. Если хочешь ко мне обратиться, дойди до комнаты, открой дверь и скажи все, что нужно. Сын кивал. И из раза в раз появлялся на втором этаже, возвещая о своем присутствии еще с лестницы. В конце концов, Анна махнула рукой. — Мама, уже все собрались, — Вальтер появился на пороге библиотеки в безупречном темно-сером костюме, вычищенных до блеска ботинках и накрахмаленной белой рубашке. Анна подошла к сыну и аккуратно поправила булавку на лацкане его пиджака. — Тебе нездоровится? — Вальтер тронул ее за руку. — Голова снова кружится? — Нет, милый, все в порядке. — Может, отца позвать? — А где он? — С Хелен, — сын усмехнулся. — Дает последние наставления. — Нет, не стоит его беспокоить. Я спущусь сейчас. Вальтер, ты только будь все время рядом, хорошо? Будь рядом, когда я стану говорить, ладно, милый? — Конечно, как скажешь. В коридоре снова послышались шаги. — Вальтер, выйди! — скомандовал появившийся в дверях Йохан. — Есть! — сын шутливо отдал ему честь и направился к выходу. — К пустой голове руки не прикладывают, — бросил ему вслед Йохан. Оставшись наедине с женой, он беспомощно развел руками. — Мой сын — паяц. — Нет, — Анна покачала головой, — ничего подобного. — Ну, что такое, родная? Йохан обнял жену и нежно поцеловал ее руку. Точеное запястье плотно обхватывал широкий кожаный ремешок часов. Анна положила голову ему на плечо и снова посмотрела на фотографию, стоящую в рамке на столе. На этом фото они вместе с дочерью стояли в холле Мюнхенского университета после ее доклада по истории искусств. Хелен в своей работе сравнивала импрессионизм с классицизмом. Анне сама эта идея показалась абсурдной. Все равно, что сравнивать теплое с мягким. Вместе с Йоханом они днями и ночами просиживали в кабинете. Хелен что-то искала в толстенных огромных томах, быстро набрасывала на чистый лист несколько фраз и снова погружалась в книгу. Тем временем Йохан, разбирая ее каракули на стопке уже исписанных листов, набирал их на машинке. Как-то за ужином Анна спросила, может быть Йохану стоит подиктовать, дело пойдет быстрее. Вальтер тогда сказал: — Просто замечательно, этот чертов доклад будем писать всем семейством. — В самом деле, — примирительно произнес Йохан, — мы вдвоем справимся, правда, бусинка? Он подмигнул дочери, а та, наконец, на мгновение оторвалась от своего блокнота. — П-а-а-па, я же просила… Она выступила блестяще. Ее хвалили профессора и искусствоведы. А потом Йохан сделал это фото. Они вдвоем стоят под портретом Максимилиана. Анна в строгом костюме, с юбкой, прикрывающей колени, с аккуратно, по-балетному, убранными волосами. И Хелен в каком-то легком длинном платье, со слегка прихваченными шпильками густыми светлыми локонами. Они были совершенно непохожи. Словно из разных эпох. В дочери угадывалась ее природная хрупкость и изящество, на этом все и заканчивалось. Ее дочь стреляла из охотничьего ружья, скакала на лошади, вместе со студентами отца таскалась с палаткой за плечами по баварским Альпам. Анну это пугало. Получалось, что с самым близким на свете человеком ее ничего не связывает. Совсем иначе было с Вальтером. Сын всегда чутко улавливал малейшие изменения в ее настроении, малышом любил сидеть в балетном классе во время экзерсиса, потом сопровождал ее на спектакли, обсуждал с ней разные версии постановок классических балетов. Да и внешне Вальтер был похож на нее, а не на Кённигов. Темные волосы, карие глаза. Йохан как-то сказал — как будто меня даже рядом не было. Такая же мысль приходила в голову Анне, глядя на дочь. С каждым днем она находила в Хелен все больше сходства с портретом в комнате Хильды. Анна вспоминала, как в детстве, когда дочери было около трех, она боялась оставаться одна. Гуляя по саду, как только она теряла Анну из виду, она начинала плакать. — Леночка, я здесь, — отзывалась Анна. Почти всегда по-русски. Теперь, глядя на нее, Анне явственно виделась не «Леночка», а «Хелена». Красивая, амбициозная, целеустремленная, даже холодная. С ледяным искристым взглядом. Дочь становилась совсем иной только, когда стояла у мольберта. Это была трогательно-беззащитная, едва ли не испуганная девушка. Как-то она пришла к Анне и, словно стесняясь, спросила: — Мама, сколько ты можешь простоять в арабеске? Анна даже растерялась сперва. — Не знаю, милая, а сколько нужно? — Часа два в день, — с неуверенностью в голосе ответила дочь. — Часа два, пожалуй, нет… А без арабеска? Анне не хотелось отказывать. Она надеялась, что так они, возможно, смогут стать ближе друг другу. — Хорошо, — согласилась Хелен, — можно попробовать без арабеска, только надень платье с длинной летящей юбкой, а не это… торчащее нечто. Хелен поморщилась. — Конечно, — улыбнулась Анна, — надену красивое платье. В белой шопенке и новых атласных пуантах Анна часами сидела на полу класса. Едва ли такое совместное времяпрепровождение могло их сблизить. Они обе молчали. Изредка Хелен спрашивала: — Ты как, мамочка? — Все в порядке, дорогая, еще могу потерпеть. Анна сидела дальше, склонив голову, чуть согнув правую ногу в колене. Часто, во время этих «посиделок», Хелен приносила ей стакан сока, чай, яблоко, которое Анна украдкой кусала, а потом прятала за пышную тюлевую юбку. Однажды дочь даже принесла сложенную вчетверо накидку, чтобы Анне было мягче, и сама минут десять маскировала ее под подолом. Это, некоторым образом, даже льстило. Позже, когда сидеть становилось невыносимо, Анна поднималась, опираясь на балетную палку со словами: — Все, Лен, не могу больше. Спины не чувствую. Анна с наслаждением выгибалась назад, потирая поясницу. — Значит, на сегодня достаточно, — резюмировала обычно Хелен. Дочь не показывала ей, что получалось, а Йохану смотреть позволяла. Это больно царапало душу тонким ногтем ревности. Однажды, взглянув в конце дня на холст, Йохан восхищенно спросил: — Сколько ты за нее хочешь? Назови любую цену. Хелен даже опешила. — Это дипломная работа… Анна в это время сидела, привалившись уставшей спиной к стене. Что там такого? Ей хотелось посмотреть, и возможность для этого была — картину Хелен не запирала, просто набрасывала кусок плотной темной ткани. Но смотреть на работу дочери тайком… значит убить доверие к себе. Если между ними нет взаимопонимания, пусть будет хотя бы доверие. А однажды днем Хелен вернулась из студии и вручила ей завернутый в плотную бумагу холст. — Думаю, она должна остаться у тебя, — все так же смущаясь, сказала дочь. Анна почувствовала, как глаза наполняются слезами, но сдержалась. — Спасибо, милая, — она поцеловала Хелен в щеку. «С полотна смотрела» — так принято говорить. Тут было иначе. Уставшая после экзерсиса танцовщица не смотрела на зрителей, отвернувшись и чуть склонив голову, она потирала онемевшую ногу. На самом деле, рука с красивым тонким запястьем лежала на измученном колене, но глядя на холст, создавалось такое ясное предвкушение следующего движения, что хотелось сказать именно «потирала». Сколько раз вот так же сама Анна сидела на полу зала, измученная и опустошенная, и пыталась теплом унять боль в колене или в натруженной ступне. Молодая девушка, гораздо моложе Анны, с красивой линией плеч, точеными щиколотками и тонкой изящной шеей. Так видит ее дочь? Или это просто художественный образ? Тем же вечером она спросила: — Йохан, разве это я? Он встал рядом с ней и взглянул на портрет. — Это именно ты. После рождественского «Щелкунчика». Я как сейчас помню тот вечер. Наше первое Рождество. Помню, как ты сидела в этом кресле, хрупкая, нежная, измученная, а потом спустилась к ужину, почти не касаясь земли, улыбалась, шутила, дарила подарки. У меня такой силы воли нет. Все это вспоминалось ей всего несколько минут назад. Вот теперь Хелен выходит замуж. — Она больше не моя, Йохан… Теперь окончательно… Анна подняла глаза и посмотрела на мужа. Мальчишка с голубыми глазами, седыми висками и морщинками у губ. Йохан поцеловал ее в макушку. — Маленький мой стальной человечек, она всегда будет твоей. Где бы она ни жила. Он еще раз обнял жену и тихо произнес: — Спускайся, Аничка, гости ждут. — Да… да, — спохватилась она. — Иду. Уже иду. Он отправился вниз. Дверь за Йоханом захлопнулась. Сейчас, через несколько минут они вместе зажгут от камина свечу и передадут в руки невесте и жениху. Огонь от домашнего очага. Ей нужно будет что-то сказать при этом, но что? Желать любви? Терпения? Всей этой банальщины, о которой будет говорить каждый второй. А если она хочет, чтобы у ее дочери все было так же, как у нее самой? Чтобы они не представляли, как можно жить друг без друга. Как сказать об этом? Она пожелает им беречь друг друга. Всегда, что бы ни случилось. Ведь, если они вдвоем, то ничего им не страшно. Да. Она уже закрывала дверь библиотеки, когда увидела на лестнице Зигги. Нет. Зигфрида Вальца. Анна удивленно подняла брови. — Я сегодня пользуюсь у мужчин небывалым успехом. Юноша растерянно посмотрел на нее. Статный белокурый красавец, он, к счастью, больше походил на мать, чем на Дитриха Вальца. Аккуратно зачесанные назад светлые волосы Эмми очень хотелось взъерошить, как тогда, когда ему было три. — Энн, я… Знаешь, принято, что у зятя с тещей не самые лучшие отношения, но я из своего детства лучше помню тебя, чем маму. Я хотел сказать тебе… Ты не бойся за Хелен, ладно. Энн, я люблю ее. Я очень хочу сделать ее счастливой. Анна положила руку ему на плечо и тепло улыбнулась. — Я не боюсь, милый… я не боюсь.