Я не боюсь

— Это был июль сорок первого. Мы были в составе второй танковой группы. Советы крепко трепали нас. Раз за разом они пытались прорвать нашу оборону. Их атаки постоянно отбивали, но наступать мы уже не могли. Тридцатого числа мы получили приказ перейти к обороне. Почти весь август они контратаковали. Они прорвали нашу оборону под Ельней. Подтянули тяжелую артиллерию. Мы стали отходить, время от времени нанося контрудары, которые ничего не решали. Мы по-человечески не ели и не спали почти два месяца. Ежедневный и еженощный гул советской артиллерии сводил с ума. Мы тогда получили прямое попадание в левый борт. Башня почти провалилась внутрь. Броню пробило, наводчика разорвало на куски. Шварцу, заряжающему, оторвало руки. Он плакал. Я до сих пор помню, как сорокалетний мужчина смотрит на обломки костей, торчащие из рукавов, и плачет. За день до этого пришло письмо от Хилли. Я узнал, что Штефана больше нет. Анна сидела на полу ванной комнаты, привалившись к двери. Она слышала его голос где-то совсем близко. Скорее всего, он тоже сидел на полу, только с той стороны. Их разделяла тонкая деревянная перегородка. Она прикрыла глаза и попыталась представить все, о чем он говорит. Вот она разворачивает письмо, где бабушка пишет о том, что брат погиб, … а теперь смотрит на солдата, который плачет, разглядывая свои культи… — Мы отступали… русские прижимали нас… Она снова услышала голос Йохана. Такой знакомый. Такой родной. Говоривший ужасные вещи. — Я отдал тот приказ. Я приказал сжечь дома, чтобы сдержать наступление. К тому моменту там почти не осталось людей… Анна закрыла глаза. — Почти?.. Щеки почему-то начали гореть. Она закрыла ладонями лицо. Очень хотелось встать и умыться холодной водой, но сил не было. Вслед за этим, словно по щелчку, безумно заболела голова. Каждое движение отдавалось болью где-то в затылке. Ей казалось, что она сходит с ума. В эту самую минуту. Она почти физически чувствовала, как разум оставляет ее. В сознании то и дело всплывали мысли, обрывки фраз, вопросы… К тому моменту там почти не осталось людей… Как хорошо вы знаете человека, ради которого хотите пожертвовать всем? Спроси его про деревню под Смоленском… С бабами, детьми и старухами… Ты — моя жизнь, Анна… Без тебя меня не останется. Если бы это был не Смоленск? Если Белгород… С бабами, детьми и старухами… Избы–мазанки, такие же, как была у бабули… С бабами, детьми и старухами… Он приказал сжечь деревню с этим избами. Деревню, в которой почти не осталось людей… Безумие, которое хотелось стряхнуть с себя, как дорожную пыль, но как это сделать? Это ведь был ее выбор. Жить с этим человеком. Ходить по этой земле. Разве нет? Разве трудно было представить, что делает на войне командир танковой роты? Он убивает и отдает приказы убивать. Разве не об этом предупреждал ее чертов Дитрих Вальц? Она ведь ничего не хотела знать тогда… Что сейчас изменилось? Почему она не задала этот вопрос раньше? Почему не спросила в тот день… после похорон Эмми… Что изменилось бы тогда? Почему? Почему? Почему? А еще, она любит его. Того, кто сейчас за дверью. Того, кто перевязывал ей ногу, после того, как отдал тот приказ. Она не перестала его любить после того, что он рассказал. Почему он должен был встретиться ей вот так? Среди боли, горя и ужаса? Анна неловко встала, опираясь на бортик ванны. На верхней полке туалетного шкафчика Йохан держал свою бритву. Она на ощупь нашла полированный деревянный футляр. — Анна, скажи что-нибудь, — Йохан встал и дернул ручку двери. — Анна, ответь мне! Не молчи… Анна! Это не страшно. И быстро. Красивая старинная вещь. Дорогая даже на вид. Серебряная? Может и серебряная. С ручкой из натурального перламутра. Вещь Вальтера Кённига. Йохан следил за ней. Аккуратно правил каждое воскресенье. Лезвие острое. Анна медленно провела им по запястью. Было не больно. И не страшно.