запах лета

Чимину нос забивает запах морских волн. Запах свободы, горных склонов и обрывистых троп. Он смотрит в чужие глаза, на донышке которых плещется непрекрытое бешенство. Но где-то там, внутри зрачка, Пак видит что-то ещё. Что-то такое, что заставляет его шагать вперёд, тогда как волчонок отшатывается, прыжками отдаляясь от него. — Юнги, малыш… — Кадык вырву, понял? — Так нежно звучит из твоих уст. У меня дрожь по телу. Мин Юнги пятится. Ох, Чимин видит такое едва ли не впервые. Обычно же тот бросается на амбразуру, не разбирая дороги. А тут… Тут он осторожничает. И правильно делает, между прочим. У него белые волосы. Не русые, не пшеничные, а именно белые. Мягкие-мягкие, Пак ни разу к ним не прикасался, но это видно и так. Белоснежный пух. Он как только увидел Юнги, так сразу и понял: вот оно, то самое. И сердце забилось молоточком, никогда такого ещё не было. Чимин был в выпускном классе, как и это чудо, восемнадцатилетние выпускники. Перевелось вместе с хмурым альфой, которому, как только Тэхён попался на глаза, словно крышу сорвало. И Пак его, вроде бы как понимает. Чего только ни сделаешь, чтобы привлечь внимание. Но чиминово чудо тоже тут как тут. И не скажешь, что омега горазд кулаками помахать, маленький воин. И Пак уж как мог его защищал. Даже пару раз по щам получал. Ходил, светил смачным фингалом под глазом, а маленькая прелесть только носом воротила. Засранец. Чимину иногда хотелось сжать его в своих объятиях, да так, чтобы весь дух выжать, выдавить, впиться в тонкие губы и вылакать весь воздух, выдушить, съесть с потрохами. — Малыш, — сглатывает Пак, когда Юнги выпускает когти. — Хватит играться. Я так соскучился по тебе. Мин скалится, низко зарычав. Его глаза вспыхивают жёлтым, и Чимин, как зачарованный, замирает, позволяя запрыгнуть на себя, больно повалив на землю. Затылок ноет. Даже в глазах рябит немного. Пак ведёт пальцами по холодной неприветливой земле, чувствуя, как острые когти пробираются сквозь слои дутой курточки, кофты, к коже, к самому беззащитному. — Сердце хочешь сожрать? — выдыхает Чимин. — Бери. Оно и так твоё. Юнги урчит отчего-то. Низко и приторно. У Пака сладко ноет в центре груди. — Достал меня, так достал, — бормочет Мин, ощупывая, надавливая. — Я же не железный. Я же и съесть могу. — Ты-то? — как-то пьяненько смеётся Чимин, усаживаясь, когда его тянут за руку. — Это я тебя сожру, малыш. И, словно в противовес, перетягивает Юнги на себя. Мягенького, шелковистого. Смотрящего в глаза с затаившейся надеждой. И правда, хочет быть съеденным?.. Чимин встаёт на ноги, глядя на него сверху вниз. Они почти одного роста, но Пак обутый, а маленький волчонок босой совсем. Ещё и в тоненькой кофте, видно все жилки. Особенно крупная буйствует, отбивая пульс на шее. Чимин тянет его на себя, и боже, тот не сопротивляется. На периферии слышно причитания Тэхёна, который попёрся следом, дурачок. Прямо в загребущие ручонки темноволосого альфы. Чимину Чонгук не очень-то нравится, но… Тот его любит, и кто Пак такой, чтобы разрывать подобные узы? У самого мордочка в пуху. Белоснежном, мягком, особенно на затылке. И, если бы его чёрт не дёрнул выйти сегодня прогуляться, он бы никогда так и не услышал жалобное завывание. Пак его ни с чем не спутает, слышал уже. И так захотелось Юнги пожалеть. Отогреть, заобнимать, расцеловать, выслушать, понять, простить, забрать. Положить в карман и забрать. Маленького, беленького, тёпленького. Своего. И Чимин спешит его таковым сделать. Жмётся, жмётся, зарывается руками в волосы на затылке, ведёт рукой по задней части шеи, запахивает свою курточку за его спиной. А потом удивлённо округляет глаза, потому что Юнги сам отклоняет голову, подставляя бледную шею. У Пака тут же во рту собирается слюна. Он знает, что скоро полнолуние, знает. А ещё знает, как оно влияет на таких, как Юнги. Но сдержаться?.. Нет. Нет! Чимин не согласен! Пусть потом, может быть, получит по щам. Чай не впервой, господи. Вытерпит, выстрадает, вымолит. Цапает, позволяя клыкам выскочить наружу. Чувство то ещё, приятного мало. А ещё самое крутое то, что потом придётся вставлять зубы, так как резцы обломаются. Прекрасно просто. Жаль, что он не волк. Но Чимин кусает. Сдавливает челюсть, желая постараться как можно лучше, чтобы Юнги потом был горд. Им горд. Чтобы метка была ровная, симметричная. Чтобы больно не было, чтобы никаких швов. И Мин так скулит… Как будто ему не больно, а… Гораздо лучше. Цепляется руками за его бока, больно сдавливая пальцами рёбра. — Наконец-то, — выдыхает Юнги, глядя томными, чёрными глазами. Чимин облизывает губы, стараясь не скривиться от привкуса крови. — Что? — Наконец-то, — повторяет Юнги. — Я устал ждать. Пак хлопает глазами, а потом фыркает со смеху, почти не боясь сжимать чужую талию крепче. Мин урчит, потираясь носом о его ключицу. — Ты пахнешь… Солнцем, — шепчет он.