Нечисть

Австрия, предгорья Альп. 1889 год Ветер гулял по залам замка, что был не лучше руин. Он свистел в провалах пустых глазниц-окон и шелестел страницами пожелтевших фолиантов, разбросанных по каменному полу. Здесь, в самом сердце Европы, где цивилизация давно провозгласила победу разума над суевериями, все еще прятались островки тьмы. Этот замок был одним из них. Гэбриэл Ван Хельсинг сидел у камина, в котором едва теплились угли. Четыреста лет. Четыре столетия охоты. Они не сделали его сильнее — они сделали его тяжелым. Каждое убитое чудовище, каждый потерянный спутник, каждый прожитый день ложились на плечи невидимым грузом. Смерть Анны была не самой тяжелой из его потерь, но она была последней каплей, после которой он сломался и предпочел одиночество. Он больше не был тем яростным рыцарем Ватикана. Он был ведьмаком. Мутантом, изгоем, живым оружием, созданным для одного. И он устал. Его размышления прервал скрип двери. В проеме стоял молодой человек в дорожном плаще, с лицом, испуганным не столько мрачным местом, сколько его обитателем. — Местер Ван Хельсинг? — голос посетителя дрогнул. —Уходи, — не поворачиваясь, бросил Гэбриэл. — Я ничем не могу помочь. —Это касается города Хальштатт. И пропавших охотников. Гэбриэл медленно повернул голову. Его желтые, как у кота, глаза сверкнули в полумраке. Молодой человек сглотнул, но продолжил, выкладывая на стол сверток. — Из Хальштатта неделю нет вестей от отряда охотников, посланных туда из Вены. Трое мужчин, опытные. Они отправились расследовать исчезновения скота, а затем и людей. Их последнее донесение... оно было безумным. Гэбриэл развернул сверток. Там была зарисовка, сделанная дрожащей рукой. Искаженное, покрытое шипами существо с крыльями летучей мыши и когтями, способными распороть быка. И пометка: «Оно возвращается каждые 23 года. Оно поедает плоть. Оно не умирает». — Они писали о каких-то обрывках старой песни, — прошептал посыльный. — «Джиперс Криперс, откуда эти глазки?..» Ван Хельсинг внимательно изучил рисунок. Он не был похож ни на одного упыря, оборотня или стрыгу, которых он знал. Это было что-то иное. Древнее, методичное, подчиненное своему собственному, непостижимому циклу. Охота, растянутая на десятилетия. — Почему я? — спросил он, и в его голосе не было интереса, лишь усталое любопытство. —Потому что те охотники... они были учениками вашего старого товарища. Картака. Они говорили, что если не вернутся, то помочь сможет только «Бессмертный Ведьмак». Только Ван Хельсинг. Имя Картака, давно павшего в бою с упырями в Трансильвании, отозвалось в нем тупой болью. Еще один долг. Еще один призрак прошлого, требующий расплаты. Гэбриэл медленно поднялся. Его кости скрипели, но движение было по-прежнему исполнено скрытой силы. Он подошел к стене, где на грубом каменном выступе лежали его мечи — стальной и серебряный. Рядом висели арбалет и пояс с зельями. Он снял мечи. Знакомый, почти забытый за годы бездействия вес лег на его спину. — Хальштатт, — произнес он, и это прозвучало как приговор. —Вам нужна помощь? Я могу... —Нет, — отрезал Гэбриэл, проходя мимо ошеломленного юнца к двери. — Ты лишь станешь для него добычей. Или обузой для меня. Он вышел в холодный альпийский вечер. Дождь только что закончился, и тучи, рваные и быстрые, открывали клочья бледной луны. Он сел на коня, ждавшего его у ворот. Не оглядываясь на руины своего убежища, Ван Хельсинг направил лошадь на восток. К Хальштатту. Где его уже ждало нечто, что не умирало. Где трое охотников уже стали лишь воспоминанием. И где ему снова предстояло стать тем, кем он был рожден быть — орудием смерти для не-людей. Ветер донес до него обрывок детской считалки, которую он слышал века назад. «Джиперс Криперс...» Он стер ее из памяти. Сентименты — роскошь, которую охотник на такую дичь позволить себе не мог. Охота началась. В очередной, и, как он надеялся, в последний раз. Гэбриэл прибыл в Хальштатт на закате. Городок, втиснутый между мрачным озером и отвесными скалами, встретил его гробовым молчанием. Улицы были пустынны, ставни домов плотно закрыты, хотя до ночи оставалось несколько часов. Те, что жители, что попались ему на пути, спешно отворачивались и скрывались в переулках, чувствуя исходящую от него неестественность. Он нашел ночлег в «Трех соснах» — единственной постоялой двор, где хозяин, угрюмый и молчаливый, взял монету, не глядя ему в глаза. Еду — черствый хлеб и похлебку — ему принесли постучав в дверь и оставив у порога, словно он был прокаженным. На следующее утро, бродя по безлюдной набережной, он наткнулся на старика, который, в отличие от остальных, не испугался его. Он сидел на скамье, уставясь в туман над озером, его глаза были пусты и полны одержимы страхом одновременно. В них Гэбриэл увидел то, что знал слишком хорошо — взгляд человека, видевшего истинное лицо тьмы. — Они не злые, — хрипло проговорил старик, не глядя на Ван Хельсинга. — Они просто хотят дожить до утра. И надеются, что он возьмет соседа, а не их. Началось 13 дней назад. Помню каждый, будто ожог на памяти. День 1-й. Пропала овчарка старого Ганса. Лучшая в долине. Все списали на волков, которых не видели здесь лет тридцать. День 2-й. Со стойла исчезли две овцы. Ворота были закрыты на засов, в земле — глубокие борозды, будто что-то тяжелое протащили к лесу. День 3-й. На окраине, возле старой мельницы, нашли растерзанную овцу. Не съеденную. Будто... изученную. Разорвана аккуратно, с любопытством. День 4-й. Пропал мальчик, сын лесника. Искали всем селом. Нашли его ботинок. Висящим на высокой ветке старого дуба. День 5-й. Паника. Мэр послал гонца в Линц. В ту же ночь кто-то разбил окно в доме мэра. Не камнем. Каким-то длинным, изогнутым когтем. День 6-й. В городок прибыли те трое. Охотники. С виду — суровые, уверенные мужчины с серебром на поясах и крестами. Они выслушали, кивали. Сказали, что знают свою работу. День 7-й. Они ушли в лес по следу. Вечером вернулся только один. Бледный как полотно, в грязи, без плаща и оружия. Он что-то бормотал про «багровое» и «век крыльев». День 8-й. Охотник, что вернулся, повесился в своем номере в этой же самой гостинице. Перед этим он выцарапал на столе ножом: «ОНО НЕ ЕСТ. ОНО СОБИРАЕТ.» День 9-й. Пропала девушка с фермы на холме. Ее мать сошла с ума. Кричит, что видела, как «ночь с длинными ногами унесла ее дочь». День 10-й. Прибыл старый стражник, которого все считали сумасшедшим. Он сказал, что «23 года пришли». Его не стали слушать. День 11-й. Стражник ушел в лес один, с ржавой алебардой. Его не нашли. День 12-й. Тишина. Никто не выходил из дома. Городок вымер. Только по ночам слышались странные шорохи на крышах. День 13-й. Сегодня. Вы приехали. Старик замолчал, наконец повернув к Гэбриэлу свое морщинистое лицо. —Двадцать три года назад... я был моложе. Оно тоже приходило. Тогда пропал мой брат. Мы пошли искать его с отцом. И нашли... его висящим на столбе старого моста. Не было лица... не было... спины. Все было вырезано. Аккуратно. А рядом, на камне, сидел Он. И смотрел на нас своими желтыми глазами. Тогда же, — старик понизил голос до шепота, — сюда пришел один из ваших. С седыми волосами, с двумя мечами. Сильный. Чувствовалось. Он пошел за Ним. Через день мы нашли один его меч. Серебряный. Переломленный пополам. Слова старика повисли в холодном воздухе. Он убил одного из нас. Это уже была не просто охота на чудовище. Это был вызов. Личное оскорбление, брошенное в лицо всему его братству. Гэбриэл медленно кивнул, его взгляд скользнул по фасадам домов. Он обратил внимание на то, что заметил еще вчера: несколько окон на вторых этажах были забиты свежими досками. Но люди, живущие там, вели себя так, словно ничего не произошло. Они выходили за водой, спешно возвращались, их взгляды были пусты и отрешенны. Они не пытались чинить, не пытались бежать. Они смирились. Они уже почти что были мертвы. — Спасибо за рассказ, — глухо сказал Ван Хельсинг, вставая. —Вы убьете Его? — в голосе старика впервые прозвучала слабая надежда. —Я посмотрю Ему в глаза, — ответил Гэбриэл, поворачиваясь к спящему под холодным солнцем лесу. — И Он посмотрит в мои. Он пошел прочь, чувствуя на спине тяжесть не только мечей, но и груза ожиданий целого городка, боящегося даже надеяться. И груз истории, которая вот-вот должна была повториться. Но на этот раз в городе был не просто ведьмак. Был Ван Хельсинг. Сумерки сгустились над Хальштаттом, поглотив последние проблески дня. Гэбриэл готовился к ночи в своей комнате в «Трех соснах». Ритуал был отработан за столетия: он проверил лезвия клинков, наточил их до бритвенной остроты, разложил на столе флаконы с зельями. Гром — для силы, Кошка — для зрения в темноте, Масло от Огра — для заживления ран. Яды для клинков. Серебряные бомбы. Каждый предмет занимал свое место, каждая жидкость в колбе была знакомой и горькой. Он не просто ждал. Он настраивался. Его ведьмачьи чувства, долго дремавшие, медленно просыпались, раскрываясь как радар. Он слышал не просто ветер в щелях — он слышал его отзвук от скал за озером. Чувствовал не просто запах влажного дерева и старой пыли, а тонкие, едва уловимые ноты страха, исходящие от жителей города. Они сидели по своим норам, затаив дыхание, и их коллективный ужас был для него таким же явным, как дым от камина. Именно поэтому, когда в кромешной тьме, разорвав гнетущую тишину, прозвучал человеческий крик, Гэбриэл был уже на ногах. Это был не крик ужаса, нет. Это был короткий, обрывающийся визг чистой, животной агонии, словно у курицы, в которую впиваются когти ястреба. Ван Хельсинг в два прыжка оказался у окна, распахнул его. Его зрачки, уже расширенные от действия Зелья Кошка, видели в темноте как днем. Он успел увидеть лишь мелькнувшую в вышине тень — огромную, бесшумную, с кожистыми крыльями. И свисающую из ее когтей безвольную человеческую фигуру. Существо сделало один мощный взмах и скрылось за линией крыш, направляясь к лесу. Проклятие сорвалось с губ Гэбриэла. Он не ожидал, что тварь нападет прямо в городе, демонстративно, словно бросая ему вызов. Он стремглав вылетел из комнаты, снося с петель дверь, и вскочил на своего вороного жеребца, привязанного у входа. — Хайя! — его клич прозвучал как хлопок бича. Конь рванул с места, поднимая гравий из-под копыт. Гэбриэл пригнулся к шее лошади, его взгляд прикован к темному массиву леса, куда скрылось существо. Он мчался по пустынной главной улице, его плащ развевался как черное знамя. Он проскакал не больше трехсот ярдов, когда его взгляд, выхватывающий из тьмы малейшее движение, уловил неестественное пятно на обочине дороги, у самого входа в переулок. Он резко натянул поводья, заставив коня встать на дыбы. И замер. На мокрой от недавнего дождя земле, в неестественной позе, лежало тело. Подростка, лет шестнадцати. Мальчик был на вид крепким, возможно, подручным кузнеца. Но сейчас от его силы не осталось и следа. Гэбриэл медленно спешился, подошел ближе. Его лицо оставалось каменным, но внутри все сжалось в ледяной ком. Это была не просто смерть. Это было послание. Тело было обезглавлено. Голова отсутствовала. На месте шелы зияла рваная, ужасная рана. Но это было не самое страшное. Грудь юноши была... вскрыта. Ребра сломаны и разведены в стороны с чудовищной силой, обнажая пустую грудную полость. Сердца не было. Его аккуратно извлекли. «ОНО НЕ ЕСТ. ОНО СОБИРАЕТ.» Слова самоубийцы-охотника эхом отозвались в памяти Гэбриэла. Он смотрел на эту методичную, хирургически точную работу и понимал — старик был прав. Это не было питанием. Это было коллекционированием. Трофеями. И этот подросток был... свежим приобретением. Возможно, вторым за сегодня. А первым была та добыча, что была унесена в когтях в лес. Он стоял над телом, слушая, как ветер шепчет в кронах деревьев на окраине. Шепчет те самые слова: Джиперс Криперс... Охота только что перешла на новый уровень. Он имел дело не с животным, пусть и сверхъестественным. Он имел дело с художником смерти. И этот художник только что подписал свою новую работу прямо у него на глазах.