Целуй меня, покуда не сгниют губы мои

      Форд очнулся спустя несколько суток от того, что к горлу рвотным позывом прилила желчь. За окном ветхого убежища стоял синий час, когда его вырвало на матрас, и без того запятнанный успевшей застыть и почернеть кровью. Уставше потерев виски, Стэнфорд окинул все вокруг мученическим взглядом, и в этот миг сердце его будто со всей дури огрели молотком, внутри груди заклокотало волнение, и от этого его стошнило повторно.       Сайфера впервые не оказалось рядом. Не осталось ни одежды его, ни запаха, точно он никогда здесь и не появлялся. Лампы потухли, а от свечей остался лишь застывший кашеподобный воск. «А не придумал ли я его часом?» — в страхе подумал Пайнс. Он отряхнул свой измятый плащ от лесной травы и проверил карманы: ножика в них не оказалось. Значит, Билла он все же не придумал и тот забрал лезвие с собой. Более того, Форд едва ли мог самостоятельно оставить на своей груди такие добротные шрамы, что вовсю изнывали сейчас от боли. Он невзначай почесал один из рубцов и почувствовал что-то вязкое на пальцах. Оказалось, особенно глубокая рана начала гноиться.       Некоторое время Пайнс колебался в сомнениях: стоит ли ему остаться здесь, дожидаясь Сайфера, или же отправиться в местную аптеку? Он остановился на том, что Билл все равно останется в их убежище, когда вернется, поэтому ему лучше быть в относительном здравии, нежели с абсцессом. Форд поднял с пола свою рубашку, оторвал от нее манжету и, смачно плюнув на оторванный кусок ткани, приложил его к нагноению, после чего выпустил ремень из своих брюк, зафиксировав на груди эту никудышную повязку.       Покидая убежище, Стэнфорд никак не мог примириться с пропажей Билла, этот факт напрочь не укладывался в его горячной голове. Он неумышленно придавал произошедшему оттенок непосредственно пропажи, а не ухода, и от этого жутко переживал за Билла. «Не могу поверить, он ведь никогда не покидал меня», — недоумевал Пайнс в своих мыслях.       Он оглянулся на построенную им хижину, заметив, что былая тьма более не сгущается вокруг постройки. Не было слышно и ветра, пробирающего до самых костей, а хвоя не противилась лучам встающего рассвета, хотя ее иголки заметно не осыпались и она по-прежнему была пышной. Противоречиво, однако рассеявшаяся мгла вгоняла Форда лишь в больший ужас, потому что не укладывалась в привычный порядок вещей.       Молодой человек проверил все карманы в поисках бумажника, но не обнаружил его, как и своей записной книжки. Пропажа бумажника не шибко расстроила Пайнса — ему уже доводилось воровать деньги из дому, чтобы побаловать чем-нибудь Билла (например, папиросной бумагой). Куда ценнее, несомненно, был сборник с весьма детализированными, вымученными из головы не за одну ночь описаниями строения его проектов, посвящение которых он трепетно отдавал Сайферу.       — Что ты думаешь? — взволнованно спрашивает Стэнфорд, чутко наблюдая за тем, как Билл несколько нерадиво, но заметно вдумчиво проглядывает в страницах блокнота работу всей его сознательной жизни.       — Недурно... Сколько ты думаешь заработать на этом? — деловито и без насмешки интересуется блондин.       — Мне хотелось бы иметь грант на реализацию, но я не задумывался о том, какой заработок смогу вынести после...       — Когда окажешься в Лос-Анджелесе, на пути к калифорнийскому техническому, советую следить за кошельком, — Сайфер усмехается.       Вспомнив фразу Билла о Лос-Анджелесе, Стэнфорд одернул себя от этого воспоминания, будто в страхе. Он не понимал, что не так с этим городом, раз ему настолько не хочется думать о нем, хотя некогда приходилось связывать свое дальнейшее будущее именно с Калифорнийским институтом.       С трудом допетляв до родного дома, Пайнс оказался в некоторой растерянности: окна и двери были наглухо заколочены деревянными досками, причем продолжительное количество времени, судя по осевшим на них пыли и паутине. Очевидно, Стэнли здесь больше не жил. Ноги его одновременно подкосились и затряслись — ватным шагом Форд поднялся по скрипящим ступеням. Оказавшись на пороге, он протянул руку к железному замку, который висел на двери, но тут все немощное тело его пронзила еще большая боль и он, парализованный бессилием, упал вниз по ступеням. Стэнфорд ощутил это невыносимое, мучительное чувство глубоко в своих костях, будто каждая из них пустила трещины изнутри.       «А не много ли ты себе возомнил, голубчик?» — по сознанию Пайнса знакомым голосом прошлась резкая мысль, и его кинуло в жар.       Кости продолжали заходиться треском, норовя раскрошиться в труху, и тело окатила новая волна боли, на этот раз норовящая просверлить виски Стэнфорда. Глаза застелило мутной синькой, что становилась все темнее и темнее с краев, подобно виньетке лишая Форда ясного взора. Его очи были открыты, но мрак в них нагонял на него животный, панический страх, будто он вот-вот ослепнет навсегда. Однако вскоре Пайнс заметил среди угольных лапищ блеклый ореол и, точно по защитному рефлексу или инстинкту самосохранения, порывшись рукой в песке и ворохе еловых иголок, метнул камень в сторону лимба, после чего боль отступила. Когда Стэнфорд поднялся на ноги, он увидел: на крыльце, подле двери, лежал католический крест. Пайнс в немом ужасе убрался прочь, понимая, что именно этот крест он сбил булыжником с гвоздя.       Телесные муки сменились тягостной усталостью, а волнение за Билла ни на толику не ослабевало. Его образ так и плясал в голове, чуть ли не дыру натаптывая там чарльстоном. Напоминал о себе и гноящийся шрам, что изнывал от зуда, и поскольку денег на какую-нибудь мудреную мазь у Форда не было — его ждала амбулатория.       Чаща, где стояло убежище, уже давно была позади, и теперь Стэнфорд вел свой путь через редкий лес. Мысли его всецело возвращались к Сайферу, из-за чего он вновь вспомнил Лос-Анджелес, точнее, то, что было после слов Билла о нем в тот день.       — Мне казалось, твои пятна на шее уже сошли... — взволнованно говорит Пайнс, когда Билл, разглядывая чертежи, чуть наклоняет голову в противоположную от него сторону.       — Пустяки, — на лице Сайфера не дрогнул ни один мускул, однако в голосе проскрежетала нервозность.       — Они выглядят несколько иначе, — Стэнфорд рассуждает вслух, замечая налет желтизны на билловской коже. Он также увидел, что теперешние синяки отличаются от былых трупных пятен определенной повторяющейся формой и относительной четкостью контура.       — Позволь мне взглянуть... — Форд касается воротника чужой рубашки.       — Убери от меня свои пытливые руки, — утробно шипит Сайфер, небрежно одергивая Пайнса. — Какого дьявола ты себе думаешь?       — Они выглядят, как укусы... — подобно испуганной лани лепечет Форд.       — Да как ты смеешь допускать мысль о том, что я позволю кому-то смоктать свою шею?! — Билл скалится диким зверем. — Бестолковец!       — Я бы ни за что не подумал такого о тебе, — оправдывается Стэнфорд. — Прости, это страх во мне говорит.       — Бестолочь. Страх — иррациональное явление.       — Прости меня, ради бога.       — А не много ли ты себе возомнил, голубчик? Я не распрощаюсь с тобой сейчас лишь потому, что питаю к тебе определенные чувства, Стэнфорд Пайнс. Но я хорошо запомню этот инцидент.       Воспоминания вспыхнули в голове Форда пожаром. Доподлинно он так и не узнал, что это за чувства, однако Пайнс всегда верил во взаимность Билла. Таковым ему это виделось, по крайней мере, и то ощущение было бесподобно и вдохновляюще, несмотря на то, что Сайфер имел привычку отвечать на вопросы о чувствах достаточно витиевато.       «Советую тебе забыть бога», — вновь доносится из подкорки, когда ботинок Стэнфорда угождает во что-то вязкое. В нос ударил зловонный запах; Форд опустил взгляд и увидел: по шнуркам распластались гниющие потроха вороньей тушки.       — Мерзость... — бубнит Пайнс, пытаясь оттереть смердящее месиво придорожной травой. В течении нескольких секунд он случайно задерживает свой взгляд на стеклянных глазах птицы, чей клюв был широко распахнут, будто в немом крике. Вдруг Форд услышал глухой звук позади себя — наземь рухнул еще один птичий труп и тут же начал разлагаться, бурля изнутри своей отмершей плотью. Дальнейший путь Стэнфорда из леса был выстлан крыльями мертвых ворон, чьих трупов позади него с каждым шагом становилось лишь больше.       — Рана шибко не загноилась, но видок у вас, мужчина, откровенно говоря, — не очень. И как Вы сюда добрались на своих двоих?       — «Мужчина? Мне всего двадцать лет».       Пайнс развалил свое тело на кушетке, как великомученик на смертном одре, страдальчески подняв глаза к потолку, пока амбулаторная медсестра трепетно вычищала его шрам на груди от желтого гноя. Когда Стэнфорд решается взглянуть на нее, он замечает, как ворон на ее плече сжимает когтистыми лапами белый халат.       — Он у вас ручной?       — Что, простите?       — Ворон. Вы тоже его видите?       — Послушайте... Вы не хотели бы обратиться к врачу? — вкрадчиво спрашивает медсестра, аккуратно заклеивая бактерицидным пластырем последний треугольный шрам. — У меня возникают подозрения по поводу состояния Вашей кожи... И психики.       — Не надо мне врача... — Форд подрывается с кушетки и, на ходу накидывая на себя одежду, направляется к выходу.       В пропахшем спиртом коридоре Пайнс проходит мимо зеркала, однако, заметив краем глаза что-то неладное, возвращается обратно к нему, чтобы разглядеть себя. Вот только от «себя» в отражении он ничего не находит: кожа словно покрылась толстым слоем пыли, по лицу рассыпались морщины, подобно старческим, а у корней его темных, каштановых волос прорезалась седина.       — Билл, я обнаружил на матрасе клок белых волос.       — Должно быть, они начали выпадать у меня после того случая, когда мне пришлось вырвать твой зуб мудрости. Громко же ты кричал тогда.       — Ты так тяжело это перенес?.. Боже мой, Билл, прости... Я должен был быть благодарен за то, что ты помог мне, а не впадать в истерику. Они так выцвели... — Форд, не догадываясь о том, что выцветшие пряди принадлежат ему, сжимает их меж пальцев.       — Брось. Я был рад помочь тебе, учитывая то, что с твоими несчастными зубами могли сделать местные лекари, Стэнфорд.       — И тебе хватило одних лишь пассатижей, — Пайнс улыбается, совершенно не замечая то, что на голове Сайфера не растет ни одного седого волоска.       Он возвращается в свое убежище к вечеру. Голодный и то же время мучимый тошнотой, ослабленный, точно на последнем дыхании, однако куда более изголодавшийся по Биллу. Стэнфорд скучал безумно, правда, теперь мысли о Сайфере не были наполнены мечтаниями и сдобренным лаской волнением, а преобразились в липкие сгустки крови, тяжестью настаивающиеся в дурной его голове.       Пайнс скрутился на матрасе, засыпая с мыслями о просвете вен на сайферовой коже и голосе его — сладчайшем из забвений. Он видит сон с Биллом той ночью, где с придыханием наблюдает за ним, однако сновидение это тут же оказывается ночным кошмаром, стоит Стэнфорду увидеть чужие руки на хорошо знакомых узких бедрах. Он молча созерцает иссиня-алую туманность — чужие губы оставляют ее на лебяжьей шее Билла в виде гематомы.       С тех пор каждая ночь приносит ему ворох кошмаров, обрастающих сонным параличом. Каждое же утро он, обливаясь холодным потом, просыпается в приступе раздирающей изнутри тревоги, ища рядом Билла, но не обнаруживает его под боком уже около десяти лет.       Стэнфорд Пайнс достаточно умен, чтобы относительно скоро понять, почему в символическую дату при нем не оказалось чертежей и бумажника и почему именно тогда, как он узнал несколько позже, из Орегона уехал автобус в Калифорнию. Только дыра на месте третьего моляра, колика, загадочным образом возникающая, стоит Пайнсу приблизиться к церкви, его серая кожа и глубокие морщины — вся эта хворь не даст забыть. Откровенно говоря, Форд и не хочет забывать насовсем, потому что понимает также и то, что каждую шестеренку любого из придуманных им механизмов любезно смазывал Сайфер одним лишь фактом своего присутствия в его жизни. Даже шестеренки в его собственной голове делали свой ход за счет Билла. Форду, по-хорошему, стоило бы чувствовать ножик меж своих спинных позвонков, но он ощущает лишь бесконечно тянущуюся тоску. Печаль растеклась холодом по его жилам.       Кажется, местные стали принимать его за сумасшедшего. Ранее они не обращали на Форда особого внимания, а теперь даже побаивались, ведь тот, неожиданно появившись в городе спустя приличный кусок времени, ни с кем не говорил и даже в глаза никому не смотрел, к тому же, со слов амбулаторной медсестры, страдал бредом. Его приняли работать механиком на автостанцию, и весь божий день он проводил там, ковыряясь в грудах металлолома. Фактически, все его обязанности упирались в добросовестную починку чужих машин. Стэнфорд до того хорошо справлялся со своей работой, что начальство даже закрыло глаза на его возникшее пристрастие к спиртному. В конце концов, даже с потекшим от градуса мозжечком он все так же умело заменял гильзы и ремонтировал стойки.       Изоляция была осознанным выбором Пайнса. Окружающие его люди едва ли обладали такой же, как у Билла, речью, не говоря уже об их способности вести мысль. Форд находил их крайне примитивными, но то говорило в нем не столько высокомерие, сколько нежелание разочаровывать себя знакомствами, в которых ему было не сыскать никакого удовлетворения. Единственным утешением стала своеобразная сублимация в компании бутылки: цвет виски напоминал ему радужку хитрых сайферовых глаз, а вкус — терпкость их расставания. Стэнфорд различал дни по мере появления невыносимой сухости во рту.       Форд достроил их с Биллом ветхую хижину до приличного домика. Когда ему пришлось разрывать землю вблизи, он нашел там части птичьих скелетов: несколько черепов с массивными клювами, коракоиды и киль, и кучку более мелких косточек. Форд решил не доставать их и залить цементом, после чего долго курил на крыльце в легкой дрожи. Стэнфорд перешел на обычные дешевые сигареты фабричного производства — самокрутки по рецепту Сайфера не внушали прежнего доверия. Если не считать Билла, доверие Пайнс некогда испытывал к своему брату, но очень уж неприятно было бы слышать сейчас «я же говорил» из его уст. К тому же, Форд считал, что будет лишь отягощать Стэнли и может банально привести его в праведную ярость, если вдруг объявится после произошедшего.       «Прошло десять лет, Стэнфорд. Глупо будет надеяться, что он тебя простит», — затягивался размышлениями Форд. Однако надеяться на Стэнли было не более глупо, чем надеяться на Билла. Точнее, не питать надежды в Сайфере оказалось невозможным, ведь мысли о нем преследовали Форда каждый день. Когда он смотрел в чужие глаза, те постепенно застилались солнечной пеленой, а вокруг них назревали игривые веснушки. Случалось и так, что в толпе незнакомцев у нескольких людей одновременно ему удавалось приметить шрам-перекрест поверх века.       — … одну пачку, пожалуйста, — Пайнс обращается к девушке за кассой.       — Не возьмете еще одну для Билла?       — Что?       — Пачку для Билла? — ее уголки губ неестественно натянуты вверх, словно крючьями. — Не возьмете еще одну пачку для Билла?       — Нет, что Вы...       — Возьмите пачку для Билла Сайфера, — девушка срывается на свирепое, рычащее шипение сквозь стиснутые зубы.       С того случая Стэнфорд старается сводить общение с людьми к минимуму. Кто-то стремился бы найти утешение в другом человеке, пытался бы забыться в многообразии общества, но Форд предпочитал работу в нутре железных агрегатов, что было заметно по огрубевшим его пальцам. А на досуге он проводил время в компании немой вселенной за высчитыванием периодов существования разных типов черных дыр.       С Биллом нередко было во всех смыслах больно, но никакое иное чувство не делало Пайнса настолько живым. Он лгал себе о том, что Стэнли ни за что не сможет принять его, потому что опасался помчаться по его следу тогда, когда к нему внезапно решит наведаться Билл. Стэнфорду казалось, будто эта слепая, ничем не рационализированная вера — единственное, что поддерживает в нем жизнь теперь. Что еще это могло быть, если не некие сакральные, метафизические силы? Он пил нещадно, безудержно дымил и, казалось, почти никогда не пребывал в ясном сознании. В свои тридцать лет Форд ощущал себя стариком изнутри и снаружи. Пайнс по-прежнему не мог смотреть на себя в зеркало, но последние десять лет это было из-за того, что он находил свое отражение невыносимо уродливым для людского глаза.       С каждым годом тело Стэнфорда все сильнее предается неизвестной некротической болезни. Его давление всегда понижено, серая, в редких местах слиловая, кожа всегда холодна и чересчур сушится, особенно в местах случайно возникающих язв.       — Что ж, ваше тело вызывает неподдельный академический интерес, — задорно сообщает Пайнсу врач на приеме. — Сколько Вам лет, говорите?       — Тридцать, — отвечает Стэнфорд, и мужчина напротив встает со своего места, становясь подле него.       — Не хотите предоставить себя на вскрытие? — доктор кладет руку ему на плечо и широко улыбается, обнажая свои десна.       Какой-либо диагноз Стэнфорду так и не поставили. Как понял сам Форд из выданных ему в ходе обследования бумаг, никаких патологий у него обнаружено не было. Он не понимал, как такое возможно, если буквально ни одна система органов не работала в нем исправно, разве что моторика сохранила относительную целостность, если не брать во внимание тремор.       Не понимал он и того, как удалось Сайферу увековечить себя так прочно в его теме, став поперек него титанической орбитой. Время не лечило; Форд будто оказался внутри вакуума своим умом, не двигаясь вперед и не регрессируя, будучи в нем. Окружающая действительность виделась не изобилием возможностей, а статическим пленочным кадром.       «А разве может быть иначе у живого мертвеца?» — Стэнфорд опускает тяжелые веки. Он видит сон, но он не похож на те, что были у него прежде: Форд смотрит ввысь на небо в момент за час до захода солнца. Тучи на нем, вскоре, пестрят подобно множеству Мандельброта, искажаясь сильнее от каждого удара нагрянувшего грома. Палочки и колбочки вываливаются из глаз, не в состоянии воспринимать более, однако отвести взгляд от калейдоскопа цветастых завихрений невозможно. Каждый из шрамов-треугольников вдруг охватывает невыносимое жжение, корочка на них вмиг надувается волдырями и лопается, и Форду кажется, будто все его тело насквозь пронзило молнией.       Проходит три дня, прежде чем Стэнфорд Пайнс просыпается от стука в дверь. Впервые за долгое время он не ощущает, будто существование — это каторга, хотя вид его по-прежнему паршивый. Пайнс поворачивает ручку тихо поскрипывающей двери и тут его словно окатывает ледяной волной от резко возникшей взволнованности и растерянности.       Пред ним стоял совсем юнец, ухоженный и стройный. Такая бледная, как у него, кожа, казалось, присуща не людям, а фарфоровым куклам. Ветер, должно быть, растрепал юноше волосы и оставил легкий румянец на его впалых щеках, совсем ненавязчиво усыпанных веснушками. Худоба не делала фигуру мальчишки нездоровой, а лишь придавала ей изящества. Вся его наружность откровенно контрастировала со Стэнфордом: он был молод и привлекателен, бойко и настырно смотрел в глаза напротив из-под своих темных ресниц, пока тонкие губы его расплывались загадочной улыбкой. Но не взгляд юноши по-настоящему тревожил Стэнфорда, не пшено его волос и не веснушки в алом румянце — причиной был шрам, перекрещивающий тонкое веко.       — Билл, — наигранно холодно приветствует юношу Стэнфорд, утаивая разгулявшийся в нутре пожар.       — Здравствуй, Форд, — Сайфер улыбается еще шире и щурится.       — Выглядишь как никогда хорошо, — Пайнс вдруг чувствует, что ему ужасно стыдно за свое дряблое, не по годам старое тело.       — Чего не скажешь о тебе, — молодой человек отряхивает свое дорогое, без единой катышки, пальто.       Форд уязвленно замолкает, потупив взгляд.       — Хотя, разве может быть иначе у живого мертвеца? — Билл наклоняет голову к плечу, чтобы вновь заглянуть в глаза мужчины.       Бездна сайферовыми очами шепчет Стэнфорду о том, что жизнь вот-вот готова обрести былой, величественный в своей духовности смысл и положить конец чувственным скитаниям. Она мурлычет так сладко и складно на ухо Форда, что он вот-вот готов забыть все то, на что обрек его Билл.       — Ты хочешь ожить снова? — Сайфер делает шаг вперед, ожидая, что его пропустят внутрь. — Ты и я, Стэнфорд, как тогда.       — Где ты был все это время? — с трудом выдавливает из себя Пайнс, чувствуя, как в горле стал ком.       — Не столь важно, где я был, ведь нигде мне не удалось повстречать даже подобия твоего светлого гения.       Пайнс знает, что такому люди не верят, но в то же время на кончиках пальцев легким током ощущает эйфорию, стоит Биллу произнести «ты и я, как тогда». Ему кажется, будто каждая клетка, погибающая в нем от ветхости, восстанавливается свежей юностью на фарфоровом личике Билла Сайфера, будто все то время он пожирал его не только своими всезнающими глазами.       Форд сводит брови несчастно, обреченно вглядываясь в Сайфера. Он по-прежнему растерян всем видом, смущен и нелеп, но свой ответ знает заранее. Небеса затмевает золотой час.