Игры с судьбой

Тони

       — Тони, ты как себя чувствуешь? Тони, открой глаза. Пожалуйста.        В голосе Гилберта столько нескрываемой тревоги и беспокойства, что я невольно улыбаюсь.        Правда, наверное, несколько криво, одной губой, но все же.        Я улыбаюсь, потому что абсолютно точно знаю — Пепел жив.        Это также точно, как и то, что глаза моего бесценного Гилберта синие, как Эофранильские озера.        Мы несколько лет подряд, пока было время, ездили с Гилом взглянуть на эту красоту, прихотливо убранную в горное кольцо перевала Рандди.        — Гил, я в норме. Не переживай.        Что-то давит на спину, и я с изумлением понимаю, что…        Нет, не может быть…        Я весь затянут, словно в корсет, в гипс.        — Гилберт, что со мной? Я… Я не могу ходить?        Я имею некоторое представление о травмах такого рода, да и собственным ощущениям привык доверять.        Руки вялые, голова как будто вообще не моя; а ноги ватные, словно забыли, как двигаться.        — Гил, только не лги мне, прошу. Подожди.        Я повелительно качаю головой, показывая, что не закончил.        — Гил…        Мой голос тоже предательски подводит, и я хриплю.        — Гил, что с ним?        Гил вздыхает, кусая губы и очевидно, мастерски пытаясь подобрать слова.        Не стоит, Гил.        Мы слишком хорошо знаем друг друга, для того, чтобы ты смог мне солгать.        Не тот случай, Гил.        Ты…        Ты не посмеешь.        И пока он собирается с силами, чтобы погубить меня или оживить, я чувствую, как вдруг дергается правая нога.        Слава богу, я живой.        — Тони, не волнуйся, это просто защита. Мы не были уверены, что ритуал не причинил вам непоправимых увечий, и поэтому на всякий случай сочли нужным поместить тебя в гипс. Прости, Тони, но когда я вытащил тебя из проклятого конуса, жаркого, как кратер вулкана, ты немногим отличался от неживых…        Он осекается, странно отводя глаза.        — Гил, все хорошо, давай сразу главное. Пепел, как он?        Гил так долго и так непонятно смотрит в мои глаза, что я чую — все плохо…        — Тони, мы не решились на полную асппинацию, но он…        — Да говори же, не тяни!        На мою беду, я знаю этот магический термин и цепенею.        Асппинация — это крайняя мера, когда пациента почти невозможно вернуть в мир живых, и его искусственно помещают в некое подобие волшебного кокона, чтобы сохранить иллюзию жизни.        Нет, только не это.        Сжимающая сердце, словно веревка виселицы, тоска сводит на нет все мои усилия держаться в рамках, и я, потеряв терпение, яростно рявкаю: «Гилберт Майкл Моран, прекратить истерику. Сесть и доложить по форме.»        И Гил, измученно кивнув, падает на стул возле моей койки, перестав носиться по палате медотсека, словно сломанная заводная игрушка.        — Тони, он потратил все на то, чтобы откат не убил тебя. Ты понимаешь, что это значит?        Я отворачиваюсь.        Слава богам, на это сил у меня хватит.        Больно так, что я почти задыхаюсь.        Господи боже, Пепел, что ты наделал?        Прости меня, Пепел.        — Тони, это еще не все. Посмотри на меня.        Я поднимаю невыносимо тяжелую голову, думая, что друг решил меня добить.        — Тони, у нас есть шанс. Один. Сегодня Гринвуд привезет лучшего мага Яимми и мы хотим кое-что испробовать. Но для этого нам нужен ты. Если он услышит тебя, то, возможно, мы вернем тебе его.        — Гил, ты очень подозрительно сказал это слово. Вернете мне Пепла, я правильно понял?        — Нет, Тони. Ты не понял. Магия, спасая тебя, нарушила все остальное вокруг. И кот завис между безвременьем и нашим миром, потому что Гринвуд почти уверен — это человек, Тони. И он намеренно спас тебя, пожертвовав собой.        — Но как? Гил, это невероятно.        — Тони, этого в двух словах мне не объяснить, но порой жизнь преподносит нам и не такие сюрпризы.        — Я… Я могу его увидеть?..