Буря

      Она стояла, оперевшись о створ ворот, и задыхалась студеным ветром, который со свистом врывался в замковый двор и бился о гранитные стены, поднимая по ним снег обратно в небо. Снежные равнины бежали вдаль до горизонта, и сливались с белесыми облаками, растянутыми, как знамена, по небесной чаше.       Оттуда, из этой серой, дрожащей от прибывавшего холода, дали, должен был придти ее муж и его войско.       Ветер рвал тяжелый, подвернутый два раза, простеганный теплым мехом подол ее роскошного платья. Она достала его сегодня с самого дна сундука, движимая непонятным порывом, впечатленная то ли своим легким и радостным сном, то ли просто так — истосковавшись по красивым ярким тканям, по теплым и доверчивым дням, какие она проживала когда-то. Пока еще была зима. А вишневое платье было тонким, летним. Оно было расшито стрекозами и цветами, с запахом на груди, с широким подолом. В нем нужно ходить по берегу летнего озера, перетянув талию широким поясом, смахивать с плеч тополиный пух и флиртовать с очередным поклонником.       Она полдня подбивала его лисьим мехом, сидя у камина, иногда отвлекаясь на снегопад за окном. Кроватка ее дочери была рядом, малютка то спала, то ела, то криком заявляла о своем желании на ручки. Нянька тоже была тут, со смаком рассказывала последние сплетни, пеленала ребенка, читала сказки и посмеивалась над молчаливостью госпожи.       Замок был спокоен, обжит, Винтерфелл всех поглотил. Бежавшие семьи одичалых, крестьяне из Кервина, люди Болтонов, Хорнвудов, даже из Карлхолда — всем нашлось место у стен замка и в его нутре. Сначала, когда они шли и шли без передыху, казалось, что эту бесконечную змею нельзя вместить никуда, но потихоньку люди обжились, отстроились, и можно было ждать.       Муж ее был тираном. Перед ее внутренним взором поплыли его жесткие черные волосы, серо-прозрачные пустые глаза, перекошенный рот и нелепый мужицкий нос, волна ярости и боли накрыла ее с головой. Она не хотела, чтобы он вернулся. Это значило опять быть оставленной один на один с этим получеловеком-полузверем. А она ему, напротив, нравилась до сих пор.       Она стала пританцовывать от холода, похлопывать себя по плечам. Снег скрипел под сапогами, утаптывался. Даль не менялась, оставалась такой же пустой и зыбкой. Только закат начал розоветь, да не просто розоветь, а по чуть-чуть разливаться малиновой рекой.       «На мороз, — подумала она, уходя во двор, — нужно будет наказать протопить хорошенько в спальне. Славно, что источники не замерзают даже в такую зиму. И чтоб стекло в теплицах не лопнуло. Просто удивительно, как оно держится». Она бросила последний взгляд на вздыбившиеся кровавые волны красного на западе. «Просто показалось. Странно, писем от него все нет. Может, он умер? И от брата тоже нет». Об отсутствии вестей от брата думать было слишком больно. Его смерти она не хотела. Она его ждала, он был дорог.       Ребенок сегодня был спокойным. Малышка агукала и тянула волосы в рот, когда мать ее укачивала. Волосенки черные, жесткие. Глаза бледно-голубые. Губки тоненькие. Уже виден острый упрямый подбородок. Не совсем отцовский, у того подбородок тяжелый, похож на наковальню, скорее, дедовский.       Дочка уснула, тихонько посапывая. Она укрыла ее еще одним одеялом. С крепчающим холодом сегодня не справлялись ни камин, ни горячая вода в трубах, ни одежда.       Она подошла к окну. От ставен веяло еще большим морозом. Санса поежилась, покрепче закуталась в шаль, взгляд ее стал потерялся в черных деревьях Волчьего Леса       Когда Станнис проиграл битву, она и Рамси просто с ума посходили. Хотя все к этому вело, по крайней мере, Санса сейчас понимала, что у нее и выхода не было. Она тогда потеряла последнюю надежду и решилась сбежать. Полетела бы она тогда со стены, но верная подстилка Рамси Сноу прострелила-таки ей ногу. Еще и с лестницы столкнула, дрянь такая.       Санса очнулась к вечеру. Никого рядом не было, мейстер уже ушел, но перебинтовал ей ногу, не забыл замазал все ссадины и синяки. И Санса лежала тогда куклой у себя на кровати: обездвиженная, раздетая, с расшибленной головой и горящей болезненным жаром правой половиной тела. Нога пылала, как будто ей кочергу внутрь вместо кости засунули.       Дышать было тяжело и больно, тело не слушалось. В голове был черно-красный туман, не находящий выхода, в виски молотом била кровь.       Становилось плохо и внутри, в самой душе. Это совсем паршивенько. Не из-за побега, это было что-то другое, что-то, связанное с ней самой. Сансе становилось все хуже и хуже, давление в груди росло, казалось, в этой темной, сумеречной комнате сгущался тягостный морок, готовый вот-вот прорвать ее реальность.       «Ты нужна только для наследника. А когда отслужишь службу, наши собачки с тобой поиграют». Сансу аж подкинуло на кровати от этих забытых в тревоге и напряжении слов.       Она резко села и сбросила одеяло. Застыла, пораженная.       Рано или поздно она ведь забеременеет. Они убьют ее, а ребенок останется один. Один вместе с этими зверями. И все.       Она мало что после этого помнит. Помнит, что стала метаться по комнате, надевая на себя в спешке все подряд. Выгребала из сундуков тряпье, ползала по полу, вроде, искала, что обуть. Нога кровила, но боли не было. Надевала на себя через голову платье, правая ушибленная рука работала исправно, как и левая. Санса пошла как на нитке к двери, по коридору, через зал, вниз по лестнице, еще вниз, вниз… И пустота внутри, такая звенящая.       Ни боли, ни страха, ни ненависти, только твердая мысль в голове: «Нет, я не игрушка».       Это было чудо. Санса, незамеченная, неслась сквозь бушующий, празднующий победу бастарда Винтерфелл.       Помниться, были где-то сбоку распотрошенные обозы с провизией, укрытой одеялами, с оружием и, отдельно, воз с несколькими ранеными, потом смазанный полосами рыжий свет в окнах в Королевской башне, уродливая огромная лужа крови на истоптанном снегу, куча темных безлицых фигур — своих и чужих, кто тут кого разберет.       Она помнит ярко и вспышкой: перед ней крест с тем самым освежеванным человеком.       Она стояла как вкопанная, а по телу разливался холод и ясность. Из земли будто пошла в ноги сила, волна озноба пронеслась по всему телу. Санса заметалась туда-сюда перед крестом, натыкаясь на разбросанный скарб, ушибла раненую ногу о сломанное колесо, не знала, куда броситься. Потом опять куда-то бежала по темным лестницам вверх, потом вниз. Был какой-то тяжелый смолистый запах, от которого тошнило, тяжелая жидкость в большом кованом бочонке, скользящим по земле за ней вслед, как живой.       Санса окончательно проснулась перед псарней. Стоящей двумя ногами на земле, в тяжелом мужском плаще, который зачем-то подобрала, пока пробиралась в беспамятстве к Западным воротам. Она увидела ближайший воз с соломой, и лошадь, тихонько ржущую возле него. Увидела тяжелый бочонок, который тащила за собой на своем плаще, оставляя узорчатую ровную дорожку на снегу. В нем, подернутая пленкой от мороза, колыхалась черная смола для факелов. Ее еще поджигали и выливали на головы врагов при осадах Винтерфелла.       Дверь была открыта, псов недавно кормили. Санса на последних силах влетела с бочонком внутрь и опрокинула его на утоптанный земляной пол, устланный свежей соломой. Смола нехотя разливалась, плыла в клетки, под лапы рычащих псин. А Санса как заведенная охапками несла и несла солому внутрь, разбрасывала по луже, боясь поскользнуться и грохнуться в эту зловонную смоляную жижу. Солома была сухая, пахнущая солнцем и долгим ленивым летом… Сансе везло. Будет хорошо гореть.       Вся в смоле и соломе, она аккуратно сняла со стены псарни забытый, еле тлеющий факел. Стоило быть осторожной — Санса сейчас сама была похожа на факел, который осталось только поджечь. Она стала у порога, окинула взглядом псарню. «Большая, успеют погасить, » — подумала она с сожалением, и бережно положила головешку на солому, перед мордами рычащих уже в полную силу псин, убедилась, что солома вспыхнула, и с силой захлопнула тяжелый створ ворот.       Теперь нужно было действовать быстро, чтобы успеть до того, как почуют дым и собаки вконец развоются. Санса дрожащими руками отвязала лошадь, вывела ее за ворота и влезая в седло, заметила, что сапог левой ноги набряк кровью, которая начала подмерзать на холоде. Она нетерпеливо замотала головой, пришпорила лошадь.       «Послушная, хорошая, вези меня, пожалуйста…» Тело оживало, боль разливалась по правому боку, голова опять была как на наковальне, желудок заныл от голода и страха, но путь назад был заказан.       «Прощай, Винтерфелл». Но она сделала свой выбор и это было прекрасно. И сейчас, под полной луной, заливавшей мертвым светом серебристые деревья, Санса поняла, что наконец-то она в правильном месте и с ней происходит то, что должно происходить. Больше она не противилась судьбе.       Санса направила лошадь в Волчий лес, стараясь держаться прилеска и севера. Если повезет и ее не сожрут волки, она выедет утром на Королевский тракт.       «Только жаль, что я не увижу тебя, Рамси, — улыбаясь в заиндевевший мех чужого плаща, думала Санса в самые невыносимые моменты той ночи, — когда ты будешь тушить своих ненаглядных собачек. Может, они не сгорят, но будут обездвижены. Так что пустить их мне во след у тебя не получиться, муженек. Никому больше не получиться пустить их вслед».       …Когда настало утро, стало понятно, что псарня сгорела окончательно, а девочек, тех, кто выжил, добил сам хозяин, чтобы прекратить их муки.       Пожар был замечен поздно, не до того было. Он успел взяться на крыше и перескочить на воз, на оставшуюся солому, и дальше, тут-то и поднялся крик. Пожар от этого, казалось, вспыхнул с тройной силой. Собаки выли во всю силу. Когда открыли дымящиеся ворота в псарню, там все пылало до крыши. Младший Болтон чуть ли живьем не бросался на клетки — ключи были у него. Он любил своих девочек, а они горели прямо здесь и сейчас.       Он не мог ничего сделать.       Русе управился с кухней, вернее, с ее тлеющей крышей, убедился, что огонь больше никуда не идет, и после приказал прекратить тушить псарню — это было напрасно. Все, что можно было сгореть — сгорело. Дым валил столбом в серебристое небо, искрясь под полнолунием, да тлели головешки, покрываясь серым пеплом. Балки, ворота из толстого бруса уцелели, да только это уже было не важно.       И над всем этим — вой, постоянный вой, невыносимый, заглаживающий уши…       Утреннее солнце Рамси встретил на пустой бочке, валявшейся возле злосчастного распятого мертвеца: раздавленный, побелевший, с заостренным от бессонницы лицом. Его девочек больше не было. Как будто от него самого ночью живьем оторвали огромный кусок и спалили. И будто это уже бывало — так же жутко и непоправимо. Он был как стеклянный: ткни пальцем — и расколется. Голова ни о чем не хотела думать, хотелось просто забыться.       Вечером он думал, что все сбылось, что больше уже ничего не надо, а сейчас.       Он знал, что нужно делать, чтобы хоть ненадолго оправиться. Он почти с прискоком мчался в комнату Сансы. Это всегда помогало. «Она у меня осталась. Сегодня у меня есть она».       Но ее там не было. Только лучи рассветного солнца, с золотящимися пылинками, рассекали комнату, игрались на ее постели. Ее не было у мейстера, не было на кухне, не было в Богороще, не было в покоях его почтенной мачехи.       Оказывается, ей прострелили ногу. Оказывается, пока он разбирался со Станнисом, она замыслила убежать, и когда он возвращался к отцу и принимал свои заслуженные почести, она добежала до замковой стены и чуть было не спрыгнула вниз.       А теперь ее нет нигде.       А потом появились совсем уж непонятные детали: вроде пропала лошадь, какой-то невысокий мужчина ошивался возле кухни, но кто это был — не знают. Половина людей вчера были из ниоткуда.       Рамси разъярился окончательно. Все упиралось в лошадь — кто-то уехал. Нужно было догнать беглеца или беглецов (тут у него даже ноздри побелели), но собак не было, и именно поэтому псарню сожгли — чтобы не дать им пуститься по следу.       Сходящий с ума, бешеный и неумолимый, он выехал в главе погони тогда, когда стало ясно, что псарня сгорела, а Санса пропала.       Теперь он мог полагаться только на себя и свой собственный нюх. Кавалькада разделилась: одна змея уползла на север, к Дозору, другая — на юг, к Орлиному гнезду. Лошадей гнали так, что казалось — по Тракту несутся в разные стороны снежные вихри.       Сансе везло. Боги в самом деле решили ее подержать за руку и провести через этот день.       К обеду стало темнеть. С севера нарастала и нарастала огромная серо-черная туча, потом она вдруг рассеялась и полетели вниз будто нехотя тяжелые хлопья. Больше. А к вечеру поднялся ветер и повалило со всех сторон. Винтерфелл пропал из виду.       Кавалькада обгоняла шторм, двигалась быстро, но бастардовы люди беспокоились — нужно было уходить в лес, пока их не снесло бурей.       Рамси летел вперед. Ему все время мерещилась впереди темная живая точка на сером горизонте, и когда стало ясно, что ему не мерещится, никакой ветер и снег не мог его остановить. Он гнал и гнал вперед, его тащило с неведомой силой. Раскаленные от злости и азарта мысли плавились у него в голове: «Сбежала. Одна. Девочек сожгла. Змея, ведьма.       Бросила меня и помчалась к братцу-бастарду. Ну держись, Санса Старк. Догоню — вырублю, дотащу за волосы в Винтерфелл, и тут ты у меня попляшешь». Жизнь вновь засверкала яркими красками, Рамси наслаждался.       Санса видела, что творилось у нее за спиной. Она тоже понимала, что нужно сворачивать с дороги и скакать в лес. Но это значило то, что значило — ее там поймают. Ее лошадь слишком устала, чтобы оторваться, а у них были запасные. «Что ж, пусть тогда я умру здесь, — решение далось легко, она сразу почувствовала, как расслабилось уставшее тело. — Значит, я умру здесь».       Санса ехала все медленнее. Рамси настигал ее, а за ними обоими по пятам гналась огромная волна снега и ветра. Снег поглотил Рамси в тот момент, когда, казалось, он мог протянуть руку и вцепиться ей в рыжие волосы. Снежная стена тогда навсегда разделила их.       Потому что буре было все равно — она могла пожрать войско и держать каждого отдельно в своем плену столько, сколько будет нужно.