Смерть не приходит дважды

Дин Палмер. Я всегда мечтал быть врачом. Я никогда не сомневался, что это самая благородная и прекрасная профессия в мире и шел к этой мечте всю свою жизнь. Сейчас мне двадцать семь, и я работаю в лучшей в городе клинике профессора Рогана, уже три года являясь одним из ее ведущих врачей. С самим профессором я встречался всего раз или два, по большей части врачей курирует доктор Карсон, главный врач и администратор клиники, но профессор произвел на меня огромное впечатление. Высокий, мощный альфа, раза в полтора больше меня (хотя я тоже альфа не из мелких), с гривой седых волос и зычным, громким голосом. Пациенты его обожают, врачи боготворят, родственники тех, кого он достал с того света, готовы молиться на него каждую минуту. Доктор Карсон совсем другой. Высокий, худой и лысоватый бета, педант и аккуратист, немного занудный, но, несомненно, весьма знающий врач. Однако его врачебные дарования несколько потускнели за время исполнения им администраторских обязанностей. Именно он подошел ко мне вчера и своим всегда ровным и бесстрастным голосом предложил взять под наблюдение пациента со странными симптомами. Я обещал подумать и решил посмотреть историю болезни. Энтони Горан, омега семнадцати лет, не замужем, детей нет, младший сын недавно погибших в автокатастрофе Роберта и Ричарда Горанов, владельцев огромного холдинга и одних из самых состоятельных людей города. Помещен в клинику старшим братом, Энджи Майлзом, омегой, замужним, имеющим двоих детей. Симптомы неясны: ярко выраженная слабость, периодическая потеря аппетита, снижение веса и общего тонуса организма. Никаких жалоб нет, боли отсутствуют, диагноз неясен. Хм… У парня ничего не болит, однако он гаснет, как свечка, и никто не знает, почему. Очень интересно… Я принялся рассматривать фотографию пациента, наклеенную на первую страницу истории болезни. Красивый мальчик. Темные брови, яркие карие глаза цвета моего любимого молочного шоколада. Даже на небольшом снимке было заметно удивительное сияние этих огромных глаз, а в жизни парень, наверное, еще лучше. А если добавить к этому еще и милый курносый носик, очаровательно изогнутые в улыбке губы и копну пушистых светлых волос… У мальчишки, похоже, от женихов отбою не было, а тут эта непонятная болезнь. Все, я точно решил – берусь за этот случай! Я закрыл историю болезни и отправился знакомиться с пациентом. Зайдя в VIP-палату, я сначала ничего не понял. На кровати лежало нечто, ни на йоту не похожее на парня с фотографии. Худой, изможденный человек с бледной до синевы кожей и темными кругами вокруг глаз, тусклые светлые пряди, рассыпавшиеся по подушке, совершенно не напоминали ту буйную шевелюру, которую я ожидал увидеть. Тонкие, почти прозрачные ручки безвольно лежали на одеяле, глаза, казавшиеся просто огромными на исхудавшем лице, смотрели на меня равнодушно и уже не светились тем внутренним светом, который был заметен даже на снимке. Я был поражен его видом. Но еще больше я был поражен его запахом. Слабый, почти незаметный из-за болезни, запах кружил голову и заставлял мое сердце замирать от предчувствия чего-то огромного и прекрасного. Это был самый лучший в мире аромат – аромат моего омеги. И еще не произнеся ни единого слова, я понял – я сделаю все возможное и невозможное, чтобы этот мальчик выздоровел, а потом добьюсь его, во что бы то ни стало! Он полюбит меня, и мы будем жить долго и счастливо, потому что иначе просто не может быть. Ведь он мой омега, и этим все сказано. - Здравствуйте, Энтони. Я доктор Палмер, ваш новый лечащий врач. – Я изо всех сил старался говорить спокойно и не напугать мальчика своим пылом. Это было нелегко, все мое существо альфы требовало схватить его в охапку, спрятать от всего мира, защитить. Но я позволил себе только легко прикоснуться к его руке и улыбнуться ему. Парнишка абсолютно не заинтересовался, продолжая смотреть на меня все так же равнодушно, как и раньше. - Ты не должен сдаваться, Энтони. – преувеличено бодро воззвал я. – Вот увидишь, мы с тобой найдем управу на эту болезнь! Мальчик поморщился и прошептал: - Тони… - Что? – не понял я. - Тони. Мое имя Тони. - Хорошо, Тони. А я Дин. Мальчик слабо кивнул. А я занялся обычным осмотром, который вдруг превратился для меня в пытку. Мне было стыдно. Паренек болен, ему и в самом деле плохо, а я тут со своей озабоченностью… Но никакие внутренние уговоры не помогали – я его хотел. Слабого, бледного, полупрозрачного омегу. Хотел до одурения, до тряски, до алых кругов перед глазами. Как я закончил осмотр, не помню, но первое, что я сделал после – отправился в душ, а потом, немного облегчив свое состояние, в больничную аптеку за подавителями. Похоже, мне придется принимать их довольно долго. ***** Прошло полторы недели. Тони плавал от состояния «совсем хреново» до состояния «еще туда-сюда», анализы не обнаруживали никаких патологий, кроме истощения и общего ослабления организма, но причины я так и не понял. Однако в то летнее утро у меня появились подозрения. Я уже заметил, что Тони становится хуже после каждого посещения брата, но связывал это с волнением пациента от встречи с единственным родственником, ведь Тони совсем недавно потерял родителей, да к тому же был очень слаб. Перед этим утром Энджи не приходил три дня – его малыш подхватил ветрянку, и я запретил ему посещать Тони, испугавшись, что ослабленный организм не справится с вирусом. Через день Тони смог самостоятельно сесть, на следующий день с удовольствием съел обед, а на третий день с моей помощью встал с кровати и подошел к окну. Обрадованный подобной динамикой, я позвонил Энджи и на следующее утро тот примчался в больницу с термосами, кастрюльками и коробочками. Тони был весел, как птичка. Он с аппетитом съел все, что принес ему брат, и мы были счастливы, видя его довольную улыбку. Энджи даже всплакнул немного. А к вечеру, когда Энджи ушел, Тони вдруг стало гораздо хуже. Его рвало, ужасные судороги скручивали его тело, он стонал, почти теряя сознание и обливаясь холодным потом. Это настолько было похоже на отравление, что я испугался. Я ни на секунду не усомнился в свежести привезенных Энджи продуктов, но тогда почему такая реакция, ведь больничная пища такого у Тони не вызывала. Тогда что? Странная и страшная мысль вдруг посетила меня и, как я не отгонял ее, она упорно возвращалась вновь. Ведь не может же быть такого, что мальчика отравил собственный брат? Энджи так заботится о Тони, так искренне радуется тому, что брату лучше… Нет-нет, я, наверное, ошибся… Но ведь в случае смерти Тони наследником автоматически становится Энджи, а наследство, как я понимаю, весьма немалое. Моя голова шла кругом, я метался от одной теории к другой и, в конце концов, решил проверить свои подозрения. Просидев у Тони всю ночь и убедившись, что мальчик успокоился и заснул, я созвонился с Энджи и попросил его несколько дней не приходить, мотивируя это тем, что Тони стало хуже и лишние волнения могут негативно повлиять на его состояние. Энджи очень взволновало ухудшение здоровья брата, и он обещал воздержаться от посещений дня три-четыре. За эти дни Тони оправился настолько, что я вывел его в сад на прогулку. Его пошатывало, он был очень бледен и все еще весьма слаб, но он шел сам и улыбался солнцу. Энджи пришел на пятый день и, расцеловав брата, принялся угощать его очередным кулинарным шедевром. Я наблюдал за ним, как ястреб за цыпленком. Тони съел немного, но этого хватило. К вечеру ему вновь стало хуже. Я взял анализы крови, но опять ничего не обнаружил и решил, что следующий анализ я возьму сразу после того, как Тони поест стряпню брата, не дожидаясь, когда парня в очередной раз скрутит судорогами. Так я и сделал. Получив результат, я даже не удивился. В крови мальчика обнаружилось неизвестное вещество, предположительно растительного происхождения, от которого не осталось и следа ни в одной пробе уже через пятнадцать минут. Лаборант едва успел его засечь и, если бы я не стоял рядом и не смотрел, счел бы этот непонятный факт просто капризом тонкой медицинской техники. И заключение мне он дать отказался, потому что, повторив анализ, получил абсолютно стандартный для Тони набор показателей. - Нет, доктор Палмер, это ничего не значит! – отвечал он мне на просьбу описать то, что он обнаружил. – Просто аппарат очень чувствителен, вот и выдал погрешность в измерениях. Извините, но мне нечего написать в заключении. Я отправился к доктору Карсону. Изложив ему суть проблемы, я попросил разрешения запретить для Тони посещения родных и позволить мне провести еще один эксперимент, но мне было сказано, что я параноик и не имею права возводить напраслину на супруга мистера Майлза, ибо мистер Дерек Майлз – один из спонсоров нашей клиники и негоже обижать нелепыми подозрениями столь почтенное семейство, да и любовь мистера Энджи Майлза к своему младшему брату широко известна. А на следующий день Тони поручили другому врачу. Я протестовал, пытался пробиться к профессору Рогану, но профессор уехал на конференцию и должен был вернуться только через месяц, а остальные меня слушать не стали. Меня просто перевели в другое отделение, расположенное на другом конце города и запретили волновать пациента и персонал глупыми выдумками. Я остался один. Через моего бывшего ассистента я узнавал о состоянии моего омеги и готов был рвать на себе волосы, потому что Тони становилось все хуже и хуже. Я не знал, что мне делать, не идти же к отравителю! Я даже попытался обратиться в полицию, но там мне вежливо сказали, что для подобных обвинений необходимы веские доказательства и выпроводили из отделения. Через неделю я вновь попробовал поговорить с доктором Карсоном. Он был совершенно не расположен меня видеть. Раздраженно буркнув, что я уже достаточно надоел всем со своими бредовыми идеями, доктор Карсон объявил мне, что Энтони Горану уже ничем не помочь и, отказавшись отвечать на все мои вопросы, постарался выпроводить меня из кабинета. Мне помог телефонный звонок. Убедившись, что выдворить меня немедленно не получится, Карсон, прижав трубку к уху, вышел из кабинета сам, а я, словно меня потянули за ниточку, метнулся к его столу и схватил глянцевую бумагу, которую он вертел в руках, пока разговаривал со мной. Я заглянул в бумагу и обмер. Это было разрешение на эвтаназию неизлечимо больного Энтони Горана, омеги семнадцати лет, и назначена она была на завтра. Но ведь эти бумаги так просто не дают, ее должен подписать ближайший родственник больного! Я бросил взгляд на подпись. В самом конце листа стояло: Энджи Майлз. Если до этого момента у меня и были какие-то сомнения, сейчас они полностью развеялись. Убийцей моего омеги был его старший брат, и у меня почти не оставалось времени спасти Тони. ***** Мне помогло то, что я знал нашу клинику и порядки, в ней царящие, гораздо лучше многих. Выскочив из кабинета Карсона, я помчался на второй этаж, где находилась крохотная служебная комната, в которую в вечернее время никто не заглядывал. Стащив ключ из ящика медсестры, пока она пила чай в ординаторской, я запер за собой дверь каморки и притих. Следовало дождаться ночи. Когда за окном стемнело, а вечерняя беготня персонала по коридору прекратилась, я осторожно выглянул за дверь. Вокруг было тихо и пусто. Быстро пробежав по гулкому больничному коридору на цыпочках, я поднялся на этаж выше и, подойдя к палате Тони, тихо скользнул внутрь. Я не стал включать свет, это было бы опасно, но и крохотного ночника рядом с кроватью было достаточно, чтобы понять – Тони и в самом деле умирает. Он выглядел еще ужаснее, чем в свои самые плохие дни, практически, от него осталась одна оболочка. Я осторожно закутал его в одеяло и подхватил на руки. Сердце болезненно сжалось – мальчик почти ничего не весил. Не мешкая больше, я вынес Тони из палаты и бросился к служебной лестнице, старательно пряча лицо от камер слежения. Времени было в обрез – через десять минут охрана закончит смотреть футбол и повернется к камерам. Спустившись вниз, я через подвальные переходы, в которых камер слежения не было, попал в помещение гаража и вот она – свобода. Притворив за собой маленькую дверь в огромных гаражных воротах, я быстрым шагом пересек задний двор больницы и протиснулся в удобную дыру в ограде, через которую персонал мог беспрепятственно выскакивать на соседнюю улицу за сигаретами, не попадаясь при этом на глаза руководству. Дойти до припаркованной за углом машины, уложить так и не пришедшего в себя Тони на заднее сиденье и рвануть с места, было минутным делом. Я ехал и размышлял. Конечно, на камерах я засветился, но эвтаназия Тони была назначена на десять и до этого момента к нему, навряд ли, кто-то войдет, это не принято. А записи с камер обновляют в восемь, если не случилось ничего, что требует сохранения данных. Поэтому, если мне повезет, и Тони не проведают до девяти, информация о моем присутствии в клинике ночью не сохранится. Но если вдруг не повезет… Значит, нужно увезти мальчика куда-нибудь, туда, где ни его, ни меня никто не найдет. Дом деда! Точно! Мой почтенный дед-альфа был странной личностью, социофобом и отшельником. От него мне достался дом, довольно большой и уютный, расположенный в глухих местах далеко в лесу. Ехать туда нужно было часа четыре по ухабистым лесным дорогам, и я переживал, как Тони перенесет это. Кроме того, я не был там уже полгода… Но особого выбора у нас не было и я, опустошив по дороге пару аптек и магазинчиков, направил машину на запад, к лесам, густой щетиной окружающим наш город с двух сторон. Несколько раз я останавливался, чтобы вколоть Тони укрепляющее и напоить его. Его обморок плавно перешел в сон, и я счел это хорошим знаком. Ровно через четыре часа я подъехал к знакомому заросшему холму и увидел дом деда. Если вы думаете, что это был обычный деревенский дом, то вы ошибаетесь. За пару лет до смерти дед проникся идеей апокалипсиса и постоянно повторял мне: «Динни, запомни: мой дом – моя крепость! Ты должен быть независим от окружающих в самый ответственный момент конца света». В связи с этим, дед установил за домом ветряк, снабжающий дом электричеством, забил сторожку аккумуляторами, приладил мотор к артезианской скважине, так что электричества и воды в доме было в достатке, а еще под домом был самый настоящий бункер с толстенными стенами и металлической дверью, полностью укомплектованный всем необходимым. Так что убежище у нас с Тони было отличное. Войдя в дом, я, первым делом, устроил Тони поудобнее и принялся наводить порядок. Когда я закончил, день уже клонился к вечеру, а проснувшийся Тони в упор смотрел на меня огромными шоколадными глазами, и мне даже показалось, что в этих глазах промелькнула радость. Я бодро улыбнулся и потопал на кухню: мое сокровище нужно было хорошенько накормить. Я не рискнул купать Тони – он еще был слишком слаб, поэтому я просто укутал сытого и вновь задремавшего мальчика потеплее и оставил его отдыхать на широкой дедовой кровати. Сам я решил посмотреть новости. Проблемой это не было, я сам где-то с год назад провел в дом все необходимое для связи с окружающим миром, хоть это и влетело мне в копеечку в связи с удаленностью моего убежища от человеческих поселений, но сейчас я вполне оценил собственную предусмотрительность - не успел я включить планшет, как буквально оторопел. С новостного листа на меня смотрело лицо Тони, и голос далекого диктора сообщал, что вчера ночью в клинике профессора Рогана умер пациент, наследник «Горан Инкорпорейтед», Энтони Горан, который был неизлечимо болен и погиб, выбравшись из палаты ночью и упав с лестницы в приступе горячки. Похороны состоялись сегодня вечером. Дальше шла фотография толпы, стоящей у скромного памятника и, крупным планом, Энджи, рыдающий на плече у мужа. Вот, значит, как... Не эвтаназия, так несчастный случай. Кому-то было нужно, чтобы Тони умер, и он умер. И ни слова про похищение. Тони не похитили, он упал с лестницы и свернул себе шею. Наверняка, еще и лицо разбил, когда падал, иначе кто-то мог бы догадаться, что эта смерть – подделка. Ну, ничего. Я тоже не лыком шит, мои дорогие будущие родственники. Я помогу Тони поправиться и верну ему жизнь, которую вы постарались у него отнять. Мой мальчик обязательно будет счастлив, я обещаю!