И дарована была жизнь иная, во смерти и посмертии

— Значит, ты считаешь, что я не права? — В голосе Астрид хорошо различимы нотки сдерживаемого гнева. Вспыльчивая, властная, темпераментная — будь её собеседником кто-то другой, она бы давно закончила разговор и отослала бы его вон. — Я в этом уверен, — голос почти шепчет в ответ, шелестит, скользя по каменным стенам Убежища, сливаясь с тихим шуршанием сквозняка, метущего по полу. — Тогда, может, ты знаешь, как мне поступить? Может, вообще займешь моё место и будешь делать всё п р, а в и л ь н о? — всё-таки вспыхивает она и оборачивается, пытаясь рассмотреть лицо призрака, который посмел ей указывать, как управлять её, Астрид, Убежищем. — Я бы с радостью, дорогая сестра, но я несколько мертв, — насмешливо отозвался Люсьен, чей силуэт размывался в потустороннем сиянии. — А гнев никогда не станет тебе достойным советчиком, Астрид. Как и гордыня. Ты отринула Догматы, я чувствую недовольство в Пустоте. — Вот и вали в свою Пустоту, — тихо проворчала та, но заклинание изгнания духа не прозвучало. — Этот шут смешал мне все планы. — Цицерон фанатично предан нашей Матери, — Лашанс, ничуть не смущаясь, прошел сквозь стол и тоже склонился над картой, где осколками камня душ были отмечены места будущих контрактов. Негусто, надо признать. — Нечестивая Матрона это ценит, и тебе следовало бы это ценить. А еще стоит быть более уважительной, и если уж тебя чем-то не устраивают Догматы — то почитать Мать Ночи ты обязана. — С чего мне почитать устаревшие законы, когда у нас даже Слышащего нет! Все они сгинули в Сиродиле, ни одного не осталось! — Снова сорвалась Астрид, поворачиваясь к своему собеседнику. — Только безумец да высохшая мумия. Непонятно, чья, на минуточку! — Это тело нашей Матери, дитя, прояви уважение! — На этот раз голос Лашанса прогремел на всё помещение, усилившись вернувшимся от стен эхом, и Астрид невольно повела плечами. Ей стало зябко и неуютно. — Цицерон безумен, но не глуп. И у него хватит веры — истинной веры! — на всё твоё Убежище. С лихвой. Надо было, наверное, развоплотить разговорчивого призрака, но в Скайриме уже не один десяток лет не было никого, кто обладал хотя бы хоть сотой долей его опыта. Когда Мать не выбрала Слышащего — пропали и Спикеры. Иерархия Братства рухнула как карточный домик, из-под которого достали опору. — Прислушайся к Бабетте. Я знал её ещё при жизни, она мудра и дальновидна. Когда я с ней виделся, она была полна неугасимого, как тогда казалось, пламени веры. Веры в Семью, в Мать, в Догматы. — Эта кровопийца себе на уме, я не знаю, что происходит в её крошечной детской головке, — недовольно произнесла Астрид, бездумно разглядывая приглушено сияющий силуэт спектрального ассасина. — Я не знаю, чего от неё ждать. — Потому что в твоей Семье нет доверия, дитя. Вы соратники, друзья и любовники — но не братья и сёстры. Вы притворяетесь ими, вы играете в них. В твоих силах это изменить, Астрид. Ты — глава этого сообщества, только ты можешь проложить верный путь и повести по нему остальных. Отрекись от гордыни, выслушай Цицерона, выслушай Бабетту, Назира, Фестуса. Твоё самолюбие однажды может погубить их всех. И когда Пустота примет тебя, когда настанет твой час, твоё посмертное раскаяние уже не поможет. Астрид резко, раздражённо взмахнула рукой, пробормотав заклинание, и Лашанс исчез. — Вижу я, до чего довело тебя доверие в Семье. Не тебе меня учить, призрак. Но в лицо она ему это, конечно же, никогда не скажет.