И дарована была жизнь иная, во смерти и посмертии

— Пустота многими живущими воспринимается неправильно, превратно. Зачастую — слишком буквально, люди и меры представляют себе бесконечное НИЧЕГО, в котором их несчастные души плавают, словно дохлые рыбёшки, чьи бледные брюшки мелькают на ровной озёрной глади. Некоторые осмеливаются себе представить полноценный план, во многом схожий с даэдрическим: тут тебе и толпы гуляющих праведников, и черепа под ногами хрустят, и пиры за здравие Ситиса, и пыточные чертоги, в которых из века в век, бесконечно, секут грешников. … чужие крики, проникающие в самую сущность, жаркие мольбы, когда-то отзвучавшие, звучат вновь, и в них слышится собственный голос… — Пустота на деле оказалась совершенно иной. Одновременно похожей на собственные недалёкие описания, и кардинально отличной от них. Пустота оказалась вязкой, плотной — и дух твой, не растворённый в Хаосе волей Ситиса, проталкивается сквозь неё, не ощущая ничего, кроме отдаленного сопротивления. Словно бы ты увяз в сугробе и тщетно пытаешься, засыпанный снегом по горло, идти вперед. А иной раз невесомо, легко скользишь сквозь лабиринты иллюзорного камня, будто гонимый ветром иссохший лист, не зная ни веса, ни сопротивления. …каменные лабиринты не кончаются, длятся целую вечность, не повторяясь, не давая замедлиться и разглядеть таких же невольных путешественников, что блуждают в этой вселенной-во-вселенной уже многие века. Или дни? Мгновения? Времени здесь нет, оно не может существовать вне себя… — Там все, кто когда-либо жил и умирал. Но самое парадоксальное, что там вообще все. Все, кто когда-либо родится и умрёт, просто чья-то могучая воля, чьё-то искреннее желание не сводит вместе тех, кому не суждено свидеться. Славных предков и их ещё не родившихся чахлых внуков. Безжалостных убийц, которые ещё не успели увидеть свет — и их жертв, уже проживающих свои жизни. Там действуют иные правила и законы, и пока ты в Пустоте — ты становишься их частью, ты понимаешь и принимаешь их самой своей сущностью. Теперь они мне кажутся непостижимыми, но это лишь до тех пор, пока я снова туда не вернусь. И когда первозданный Мрак снова обнимет меня прикосновением истинного Ужаса, когда любовь нашей Матери вырвет своей смертоносной нежностью мое несуществующее сердце — я вновь смогу ощутить, что вернулся домой. Но знаю, что не всем в радость пребывание там. … пустые взгляды, искривленные в муке губы, заломленные руки, крики отчаяния, что звучат, не прерываясь ни на секунду, лишь меняя тональность… — Те, кто присягнул однажды Нечестивой Матроне, кто поклялся чтить её волю и волю Отца Ужаса, но отринул свою клятву и предал её — их мучения ужаснее всех пыток, что смогло придумать человечество. Нет, их не растягивают на крюках и с них не сдирают кожу. Они не испытывают той боли, к которой привыкаешь за свою смертную жизнь. Они заключены в темницу собственного разума, и Пустота выворачивает наизнанку их души, обнажает помыслы, срывает покровы с желаний. Открывает истину, при жизни сокрытую шорами смертного бытия. И тогда ты осознаёшь всё, чем ты являлся, ты постигаешь всю свою ничтожность, свою отвратительность, всю мелочность и бесполезность, беспомощность и тленность. Самый страшный палач всегда — собственный разум. Пустота лишь разворачивает его иной гранью, позволяя взглянуть под углом истины. Да, к чему я всё это рассказал?.. — Я н-не знаю. Пощади меня, дух! — А, точно. Мне просто хотелось поведать, куда ты попадешь через четверть часа. Ступай же, дитя: Пустота ожидает. И пусть Ситис будет милостив к тебе за твою услугу самому верному из его сыновей. Нескромно, конечно, грешен…