И дарована была жизнь иная, во смерти и посмертии

— Вино Тамики 415 года! Угощайся, добрый Спикер! Цицерон берёг эту бутылку для особенного дня — и тот настал! Рубиновая жидкость наполнила два кубка, блеснув кровавым багрянцем в свете факелов, развешенных на стенах Убежища. Люсьен откинул капюшон и взял один из кубков, вдыхая давно забытый аромат вина, которое так нравилось ему в другой жизни, прошлой — почти забытой. — Хранитель добр ко мне, — мягко отозвался Лашанс, поднимая кубок в тосте. — За Нечестивую Матрону и Отца Ужаса. За Братство, которое будет жить вечно! — За Матушку, за Матушку! — поддакнул шут, с готовностью отвечая на тост. Вино он выпил в два глотка и сел напротив своего собеседника, пытливо вглядываясь в его лицо. Люсьен же смаковал каждый глоток, с задумчивой улыбкой глядя на плещущийся в кубке напиток. Вино было превосходным. — Цицерон хотел полюбопытствовать — ох уж этот любопытный Цицерон! Что ты намерен делать дальше? Теперь, когда ты больше не бестелесный посланник нашей Матушки. Возродишь ли Догматы? Священные, сакральные, непреложные Догматы, волю Ситиса. — Не я руковожу Семьёй, милый Хранитель, — легко покачал головой Лашанс, поднимая взгляд на Цицерона. — Я могу лишь давать советы нашему Слышащему, делиться с ним своим опытом. — Славно, что эта шлюха Астрид отправилась в Бездну, без неё всё пойдёт на лад, — Цицерон хохотнул, снова наполняя кубки. — Пусть теперь со своим блохастым муженьком оправдываются перед троном Матушки! — Ты прав, — усмехнулся Люсьен, покачивая в пальцах кубок с вином. — Астрид зарвалась, предала Семью, и прощение сможет заслужить лишь в чертогах Ситиса, претерпев пытки, которые смертные постичь не в состоянии. Мне жаль Визару, Габриэллу и, конечно, Фестуса. Они не заслужили такой гибели — не заслужили предательства от той, кому доверяли. — Цицерон всегда говорил, что Астрид — высокомерная и вероломная дрянь. Она не чтит Матушку, не чтит Догматы, только золото. Что нам это золото? — И действительно, — с ухмылкой тихо произнес Лашанс, делая очередной глоток. Пламя от очага согревало наравне с вином, и усталость, забытая за годы, за десятилетия смерти, мягкой кошкой легла на его плечи. — Цицерон хочет просить Спикера об одолжении, — шутливый тон исчез из голоса шута, глаза его блестели лихорадочным возбуждением. — Возьми Цицерона с собой, Спикер. Спутником, компаньоном. Соратником. Мы будем щедро сеять смерть, и реки крови прольются на алтарь Ситиса! Наконец-то Люсьену довелось со стороны взглянуть на фанатизм в чистейшем его проявлении. В отличие от Цицерона, его рассудок всё ещё был при нём, но фанатичная преданность Матери Ночи и Отцу Ужаса была общей на двоих. Пожалуй, их веры могло бы хватить на всё Убежище и еще с лихвой бы осталось. Повисла звенящая тишина, шут замер, наклонившись в своем кресле, кажется, даже затаив дыхание в ожидании ответа. — Я бы оставил Братство Скайрима на Слышащего, — после недолгой паузы произнёс Люсьен, всё так же глядя в кубок на недопитое вино. — Но мы могли бы вернуться в Сиродил, чтобы возродить там Семью. Вернуть традиции Тёмных Ящеров, воскресить память о Ситисе, вновь возвеличить Семью. Что скажешь, Хранитель? Его всегда тянуло домой. Где бы он ни находился, в каком бы состоянии ни был — но Люсьен Лашанс всегда стремился вернуться туда, где был его дом, его родное Убежище. В Чейдинхол, осиянный рассветными лучами, где в водах Корболо искрятся солнечные блики, а тень от раскидистых деревьев прохладна и легка. — Я не знаю, когда умрёт это тело, но хочу успеть как можно больше. История Астрид не должна повториться — ни здесь, ни в другой провинции. Цицерон озадаченно молчал, распахнув глаза и с неприкрытым изумлением глядя на Лашанса. Потом он резко подскочил со своего места и вприпрыжку побежал в сторону выхода, радостно восклицая: — Мама, Матушка! Цицерон едет в Сиродил! Цицерон едет домой! Люсьен только усмехнулся, допивая вино. С таким компаньоном как минимум никогда не будет скучно. И никаких сомнений в его верности. Разве можно желать чего-то большего?