Услышь мой голос во тьме

Грязная и уставшая, Рей поздно вернулась домой. Несмотря на сонливость, она быстро вымылась и переоделась. Митч и Кори звали её в гости посмотреть кино. Влюблённые, как большинство жителей Гринстока, любили разного рода искусство, поэтому часто брали подругу с собой в галереи, музеи и в голокино. Рей пристрастилась к кино. Она была всеядным новичком и с детским восторгом поглощала всё без разбора — и шедевры галактического кинематографа, и приторные мелодрамки, и боевики разного пошиба, и комедии всех сортов. Отдельным любимым пунктиком походов в кино для Рей была традиция что-нибудь жевать во время просмотра: так делали все вокруг, никто не осуждал, и она набивала рот до отказа, жадно глазея на голографические приключения вымышленных персонажей. Но сегодня друзья пригласили её на уютный домашний вечер и обещали, что фильм Рей понравится. Взяла из гаража второй спидер, меньше габаритами и литражом, она передвигалась на нём в основном в пределах посёлков. Рассматривала в дороге домики соседей, махала рукой встречным знакомым. Из садов долетало усталое, вечернее благоухание цветов, клонящихся головками к земле, начинали запевать первые песни ночные насекомые, хлопали узорчатые калитки — ребятня спешила к ужину. Миссис Блюм, как обычно, ворчала и тягала за ухо перебравшего горе-супруга, еле стоящего на ногах, однако всегда оборачивающегося, когда кто-то проходил мимо, чтобы одарить его чудаковатой извиняющейся улыбкой. «Добрый вечер, милая Рей!» — нежно хрюкнул мистер Блюм, не изменяя привычного уклада. «Глазки он строит молоденьким, скотина такая… Здравствуй, Рей!», — между делом щебетнула миссис Блюм. Рей приветственно подняла руку, усмехнулась и отправилась дальше. Встреча проходила в молчании, Рей засыпала на цветастых больших подушках перед голопроектором и клевала носом в плечо Митча под хихиканья Кори. Фильм закончился, и молодые люди тихонько потянулись друг к другу. Рей проснулась от глухого чавканья уже страстно целующихся друзей. — Я вам тут не мешаю? Извращенцы! — шутливо стукнула Митча подушкой, взъерошив медно-русые пушистые волосы. — Ну, чего сразу взъерепенилась, а? Посмотрела бы зато ещё один фильм… — Фу-у… — Митч, прекрати смущать Рей, — заворчала Кори, поднимаясь с пола и собирая пустые тарелки и стаканы, — не все такие любители похабщины, как ты. — Да все любят похабщину! Просто не все в этом признаются, — наивно развёл руки и весело вскинул брови. — Я привыкла, Кори, у меня уже иммунитет к этому засранцу, — смешно поджала губы и стала отрывисто щипать Митча за бока, пока тот визгливо хохотал, пытаясь убрать её руки. Кори с улыбкой помотала головой и ушла на кухню. Запыхавшись, оба успокоились, затем придвинули последнюю глубокую миску с закусками и начали лениво засовывать в её недра проворные пальцы. — Замоталась на работе? Сонная такая, как моя восьмидесятилетняя бабушка. — Ага, вызов на дом, — согласно кивнула Рей, зевая. — Проковырялась там весь день, думала уже, что на завтра придётся перенести, но благо успела всё доделать сегодня. У меня и дел выше крыши было в последние дни… Мои друзья из Сопротивления прилетают завтра. Всё думаю, куда их можно отвести, так чтобы за пару дней управиться, но осмотреть кучу всего? Я и сама мало где была, если подумать. — Своди в Центральную галерею искусств Гринстока, на недавно открывшуюся выставку Клавдия Орэ — знаменитого художника родом отсюда. Он крутой гений, а там целое собрание его полотен привезли, так что за глаза интересного увидите. — Угу, и небанально, наверное, будет, — надела на пальцы правой руки выпуклые кусочки хрустящих снэков. — А то мы никогда вместе не ходили по таким местам, ну, знаешь, по которым ходят нормальные люди, когда нет войны. — А ещё отведи их погулять в рощу на холме или покажи цветочные луга. А то будто у нас и на природе посмотреть нечего! Прихвати контейнеры для пикника, — обернулся и тыкнул пальцем в сторону кухни, — вон возьми у меня две здоровые «тележки», в них, я думаю, десять вуки влезут и ещё место для маленького дроида останется. Рей обхватила колени и рассмеялась, припав к ним щекой. Ей нравилось, когда Митч её смешил, любыми, даже самыми глупыми шутками. Она знала, что он всегда искренне желал ей радости. К полуночи распрощались, но на Рей накатил внезапный приступ бодрости после короткого сна. Усевшись на спидер, она с минуту поразмышляла, а затем повернула в сторону кинотеатра, что находился на окраине полиса, куда съезжались отдыхать жители пригородов. Прожекторы из центра города упирались в небо, разукрашивая его то красным, то синим, то ярко-фиолетовым. Со стороны кинотеатра была площадка, где открывался неплохой вид на небоскрёбы и мосты вдалеке. Рей с деловым видом изучала аляпистые афиши под гомон голосов посетителей, входящих внутрь здания, и обрадовалась, заметив, что через несколько минут будут крутить третью часть старенькой антологии, которую она начала смотреть с Кори и Митчем. — Мне нравится, как оператор там кадр берёт: что ни план — произведение искусства. Говорят, он оканчивал мой факультет пятьдесят лет назад! А потом ушёл в операторы, — шумный выдох за спиной Рей, запах сладкого табачного дыма. — Мой отец был большим фанатом! Всё-таки сага о контрабандистах… На все эти фильмы меня мелким таскал, я там каждую реплику помню. Любил дружкам потом показывать, как я цитатами оттуда говорю, — приглушённый смех. Рей почувствовала, как поджались пальцы ног, по телу пронёсся колючий ток. Огляделась по сторонам, зашевелила губами, как в бреду, бегло стала всматриваться в толпу. «Совсем уже спятила! — выругалась на себя. — Ещё бы хоть слово сказал — ноги бы отнялись, до чего знакомо звучал… Это не мог быть Бен. Он бы нашёл меня. Почувствовал меня. И я его. Просто устала, ведь уже за полночь, а я подремала полтора часа всего. Немудрено, что уже мерещится». Резко выдохнула, сжала и разжала кулаки и вошла внутрь. Купила себе большой напиток и набрала закусок к просмотру, с довольной миной отправилась занимать своё место. Места представляли сдвоенные диванчики на пару человек, и рядом с Рей уселся тучный поддатый мужичок тоже с большим набором еды. Коротко глянул на неё: «Щёки как два бородатых парашюта», — подумала Рей и улыбнулась ему. Мужичок в ответ кивнул на свой набор, дескать, угощайся, если хочешь. — У меня тоже можете брать, если что, — дружелюбно отозвалась она. — Не, не, золотко, — пробубнил он сонно, замахав чуть поднятой рукой, — я такое дерьмо не ем. — Да? Ну, как хотите, — неловко закусила губу и уставилась на голоэкран. Погасили свет. Бен и Арди́ заняли свои места в последний момент, облегчённо выдохнув, что успели. Рей вскрыла упаковку любимых снэков и попыталась хрустеть тихонечко, чтобы не мешать. Бен взглянул на возвышающийся перед ним хохолок её пучка, путешествующий от одного края подголовника к другому, и улыбнулся тому, как сосредоточенно «пучок» старался не шуметь. Зрители пребывали в состоянии дрёмы, в основном засыпали или шептались о своём. Рей реагировала вслух на происходящее в фильме: эмоционально вздыхала, всплёскивала руками и иногда спрашивала что-нибудь у поддатого мужичка. «Да ладно? Так это тот дядька оказался?!» — она смачно закусила свой восторг. Бен уже не мог скрыть не сходящей улыбки, хотя тактично держал кулак у рта, чтобы Арди́ не спрашивала его. Ему жуть как захотелось подвинуть соседа «пучка» и самому комментировать для неё фильм: «Да и сюжет я лучше знаю. Этот пьяный дурень там уже напутал всё», — мысленно возмущался Бен. — Ничего не имею против еды и разговоров в кинотеатрах, но не так же громко, — ворчала Арди́, хотя звучала странно по-доброму. Бену нравилась эта её манера иногда давать такую мягкую негативную оценку. Но на сей раз его задело, что она сделала замечание «пучку». Ему хотелось присесть рядом и извиниться перед ней, сказать: «Ты прости её, она не всегда такая злюка. Не обращай внимания. Ешь спокойно свои сладости и смейся так же звонко». Хотя в этом не было никакого смысла, потому что «пучок» ничего не слышала, продолжая хохотать и звучно лопать вкусности, ссыпая их в рот прямо из упаковки. Ей не было дела до того, что он сзади переживал за неё. Ближе к концу фильма Арди́ начала засыпать и попросила Бена отвезти её домой, они покинули зал ещё до титров. Как только дверь на выход захлопнулась, Рей тревожно обернулась и приложила ладонь к груди. Ей стало печально.

***

Ночью Бен видел дивный сон, он преследовал его уже давно. В пелене забытья он видел самого себя шестнадцатилетним падаваном Люка. Знакомый солнечный день, купол храма джедаев отбрасывает чудовищную тень на цветочный луг, где тренируются ученики дяди. Он же прячется среди мшистых колонн полуразрушенной древней постройки — тихий и угрюмый, поглощённый давними печалями и обидами, тоска душит его, отравляет. Издалека в его сторону запорхала бежевая бабочка, замахала крыльями-ручками, она неминуемо приближалась к нему. Плюхнулась на колени, подняв вуаль из гравийной пыли. Каре-зелёные смешные глазёнки посмотрели на него с сочувствием, маленькая ручка дёрнула за белый рукав. — Бен, ты чего здесь один? Тебе грустно? — Я просто не хочу ни с кем говорить. — Ты правда так хочешь? — неуверенно потёрла испачканные пылью колени. — Гляди-ка! Я поймала солнце в бутылку! — в её руке отливало бирюзой стекло, внутри которого светилось что-то жёлтое. Очнулся. Он всегда просыпался на этом месте. Ему жутко хотелось узнать, что же было в бутылке у девчушки. И кто она такая. Он не знал её в пору обучения у Люка, её не существовало, но хрупкий образ из лета и чистого стекла врезался в его думы. Тихо собирался на работу в душной спальне, окна не открывал, чтобы не греметь и не разбудить сожителей в других комнатах. Он поселился через три дома от Макка и Арди́: владелец отсюда давно съехал, но недорого сдавал три комнаты. Бен быстро отказался от идеи нахлебничать за счёт своих спасителей, и съём жилья стал для него разумной идеей, особенно после получения места в космопорте. Несмотря на скромность своего нового существования, Бен полюбил его всей душой: это была его жизнь, его и больше ничья. Он не был сыном знаменитых бойцов Альянса, не был учеником великого мастера-джедая или марионеткой Палпатина. У него не было желанной власти и могущества, но у него был он сам — свой, не принадлежащая кому-то вещь. Он мог ковать с нуля собственную судьбу. Маленький Пайн-Порт долгое время пребывал в упадке. В диспетчерской работала практически без выходных миссис Карс — пожилая дама семидесяти пяти лет, мучащаяся от подагры, безделья и часто дремлющая на рабочем месте. Небольшой штат работников порта когда-то в шутку назвал её Леди Вомп*, когда та была моложе и разводила слухи да сплетни, но с годами успокоилась, подобрела, а вот прозвище за ней так и закрепилось до самых седин. Хозяин космопорта держал её по старой памяти и за выслугу, ничего особенного не требовал, кроме отчётности. У миссис Карс были проблемы со зрением, поэтому клиенты частенько надували и обсчитывали старушку, а поставщики запчастей пользовались её немощностью, чтобы иногда задерживать поставки. Ушлые дельцы были в бешенстве, когда в Пайн-Порт приняли Бена Соло. Мимо него и насекомое не могло прожужжать. Порой он устраивал пройдохам такую взбучку, что тем казалось, что с ними сама Тьма во плоти воюет. У должности Бена и названия не было: он выполнял ряд обязанностей — от принимающего корабли техобслуживающего до работника с финансами, и мелкие техники нередко бегали к нему за советами и помощью, будто видели в Соло спасителя. Бену нравилось ощущать себя в каком-то смысле Верховным Лидером космопорта, быть негласным начальником, пока его «император» в основном был занят тем, что планировал, куда отвезти на каникулы внуков. Финансовое состояние порта потихоньку приходило к стабильности. Но Бену было этого мало. Голова была полна идеями о развитии инфраструктуры близ Пайн-Порта, и он собирался предложить их воплощение хозяину при первой же возможности. Около месяца назад у Бена появился сменяющий его коллега, и наконец-то на неделе стало три полноценных выходных дня вместо одного. Начальник никак не мог нормализовать рабочий график своего бесценного сотрудника, и Соло уже сходил с ума от усталости. А без «Большого Бена» ныне все начинали психовать как дети, что космопорт опять придёт в упадок. Новый парень нравился ему: исполнительный, аккуратный и ответственный — надёжная страховка. А ещё он любил отпускать шуточки про миссис Карс, которые по утрам здорово поднимали Бену настроение. — Доброе утро, Говард! — Бен махнул рукой коллеге, заходя в здание диспетчерской, где располагались также помещения для сотрудников. — Утречка тебе, Бенджамин! — передразнил Говард манеру речи миссис Карс: она называла Бена исключительно Бенджамином. — Как тут дела? Космопорт ещё не разнесли? — буднично ответил с улыбкой Бен покровительственным тоном. — Да в общем и целом нормально. Приняли два грузовых и один пассажирский: у всех трёх мелкий ремонт и дозаправка… А! Тебя тут какая-то баба спрашивала, вроде бы жена того лысого богатого старпёра. Что-то там про индивидуальный осмотр их элитного корыта, ибо отбывают завтра. — О нет… — прохрипел на выдохе Бен, запрокинув голову и зажмурившись. — Что такое? — прыснул Говард, взглянув на коллегу, когда тот садился рядом, чтобы принять у него технический журнал. — В прошлый раз, когда я полез осматривать их турбину, она попросила, цитирую «осмотреть прицеп под её юбкой», а потом пыталась снять с меня штаны, когда свечерело, — Говард в ответ уже хохотал и покраснел лицом. — Горячий натиск этой дамы не способен вынести, наверное, даже целый дивизион имперских клонов. Пока Бен смотрел на смеющегося вовсю Говарда, он подумал, что тому и в голову не придёт, как же его на самом деле смущали настойчивые знаки внимания этой женщины. Доселе его жизнь была наполнена детскими тревогами, самоконтролем, тренировками, учёбой, воздержанием и жестокостью. В ней не было места сексу, и до знакомства с Рей Бен даже не думал, что его вообще интересует чувственность. Но самой Рей теперь не существовало в его памяти, и опыт разного рода близости с женщинами происходил для него впервые. Это было стрессом. — Хочешь, я скажу ей, что ты в отпуске? Сам проведу этот её «индивидуальный осмотр», — театрально протянул по слогам. — Буду признателен тебе, — буркнул Бен, внимательно изучая толстый журнал с гнутым от пролитого кафа* корешком и отчётность. Потрёпанные и кое-где склеенные странички под пальцами были похожи на голодранцев с войны, многое повидавших. В диспетчерской раздался хруст, скрипучие звуки кашля, простонали петли двери, и на пороге показалась заспанная миссис Карс. — Утречка вам, ребята! Бенджамин, ты покушал? — сердобольно осведомилась она, пройдя вглубь кабинета. — И вам, — смиренно выдохнул Бен, — я только пришёл вообще-то, но спешу заверить, что я хорошо позавтракал, — победно приподнял сжатую руку в кулак и шутливо ею потряс. — Миссис Карс, почему вам не интересно, покушал ли я? — Говард скривил дурацкую мину. — Вот прохвост! Вот подлиза! — закряхтела она под его смех. — Понабрали бездельников! Один мой Бенджамин умница, работает, отдувается за всех вас… Ох… Куда я очки положила? — засеменила к себе, но на пороге остановилась, подумала несколько секунд и вновь обратила к ним озадаченное, тревожное лицо: — Бенджамин, ты покушал? — Да, миссис Карс. Покушал. Идите, отдохните, — не отрывая взгляда от своего занятия, нарочито ласково ответил Бен. — Спасибо, милый, и правда. Пойду-ка я отдохну, так устала. Дверь с тяжёлым, железным скрежетом наконец-то захлопнулась. — Интересно, если ей голову спилить, сколько годичных колец можно будет насчитать? Штук триста? — задумался Говард. — Не такая уж она и противная в общем. — Ну, разумеется! Ты-то у неё хороший, а остальные изверги кругом. — Она всего лишь старуха с прогрессирующим маразмом. Которую, к сожалению, до сих пор тут держат. А я, как могу, стараюсь держать её подальше от дел, — спокойно отчеканил Бен, принявшись проверять архивы компьютера.       Рей после ночного похода в кино поздно легла и плохо спала, оттого никак не могла подняться с постели. Как назло пошёл дождь, вгонявший её в сонливость всё сильнее. Сомкнув глаза буквально на полчаса, Рей увидела Бена под белыми лучами солнца Гринстока. Он сидел скрестив ноги на лугу близ рощи, тянулся к Силе: его тело оторвалось от земли и медленно парило на небольшой высоте. Она приблизилась к нему, легонько притронулась к щеке. Бен открыл глаза, и на его лице расцвела в точности та же сладкая улыбка, что и в последний раз. — Ты видишь меня? — внезапно заговорил он. — Я не вижу тебя уже давно, — сознание выплюнуло пустые ожидания минувших дней, но воспоминания вновь швыряли её в тёмной бездне, где она рассыпалась на части. — Оглядись вокруг. Присмотрись хорошенько и ты увидишь — я всегда был рядом с тобой. Очнулась, подлетела с постели и выбежала на крыльцо в чём была: в пижамной тунике и трусах. На её глазах кончился ливень, шум воды смолк, и воцарилась короткая тишина — предвестница спешных последождевых прогулок. Потёрла зябко плечи и зашла обратно в дом. Шальное чувство впилось в её сердце — скука. Неуёмная тоска. Рей было стыдно себе признаться, но одиночество заставляло её скучать по войне. Там не было место обыденности и праздности. Всегда настороже, всегда готова. Она чувствовала себя по-настоящему живой. Желанный покой не приносил эмоционального удовлетворения, и это было одной из причин её ожидания друзей: они напоминали ей о тех переживаниях, о страхах и коротких триумфах побед. Война напоминала ей о Бене. Ведь он тоже был живым. Её враг, её сомнение, её союзник, её надежда, её желание, смятение, вторая половина, первый поцелуй. И боль. Рей было страшно, что её мышцы потеряют тонус, а тело забудет ярость атак. Она давно не видела гудящий свет сейбера, не ощущала в ладони прохладный металл рукояти. «До чего смешно устроена! Нелепый рассудок. Ничто не приносит удовлетворения. Или я просто боюсь себе это сказать? Боюсь сказать, что ничто не приносит удовлетворения без него… Я так долго его искала. И нашла. Чтобы вновь потерять. Осталась лишь тщета — зуд от моего провала». Неподалёку от деревни Рей находилось лётное поле*, куда обычно прибывали поодиночке её друзья, чтобы не садиться в космопорте и не тащиться потом вдаль. Туда Рей и направилась встречать своих гостей. Когда опустился трап и показались три черноволосые головы, Рей ощутила, как к глотке подкатили рыдания. Друзья показались ей красивее, чем когда-либо. Все трое смеялись, были хорошо одеты, в движениях лёгкость и задор. Она чувствовала свою любовь к ним, проливающуюся за пределы своего существа, и когда на чернокожем лице Финна проступила широченная белозубая улыбка, обращённая прямо к ней, Рей не выдержала и заплакала. — А ну-ка быстро все идите сюда! — жалобно скомандовала она, простирая навстречу руки. — Бегом ко мне, я вас обниму! И как только друзья подошли на «опасное» расстояние, Рей сгребла всех троих в объятии. — Что за нежности, ты куда девала Рей? — отшутился глубоко тронутый По, но застеснялся эмоциональности этой минуты. — Я вас всех очень люблю, — с грустью шепнула, сомкнув веки. Роуз ласково хихикала и гладила подругу по спине, Финн что-то торопливо начал рассказывать про трудности со сборами. Рей плохо их слушала. Ей было счастливо, что все четверо наконец-то в сборе и у неё отличный план развлечений на два дня. Но Рей стало досадно и горько на сердце: «Они мои родные люди, а я не могу поделиться с ними своей печалью. Не могу признаться, что я скучаю по Кайло Рену. Они не поймут меня. О Сила, а если осудят? Я должна доверять им… Но я не могу рассказать, как мне тяжело без него. До чего мне хотелось бы не чувствовать этого, не ощущать безнадёжность и пустоту». Добрались до дома к обеду и расположились в гостиной. Это было упоением — слышать шум и смех, споры, шутки, крики — не упитанную тишину, которая была приятна Рей лишь иногда. — Итак, я много тренировалась, но дегустировать было некому, поэтому провожу эксперименты на вас, — засмеялась Рей, вынося к столу кастрюльки с угощением. Разлила по тарелкам густой суп, принуждённо разложила красивые салфетки и приборы: подсмотренные где-то правила сервировки, благодаря которым она надеялась быть гостеприимной хозяйкой. — Ой, да мне можно и без ложки! Я так, из тарелки похлебаю, — проговорил По, заметив скованность в движениях Рей. — Рей, заканчивай суетиться. Садись с нами, — Финн с добротой сжал пойманную руку подруги. — Ну, надо же как-то по-людски… — Да не надо! — поддержала Роуз. — Мы не при набуанском дворе, вообще можем и на потолке пообедать. Рей мгновенно расслабилась, выдохнула, принесла себе тарелку без ложки и села вместе с ногами на стул рядом со всеми. В разлуке она и впрямь стала забывать, как они близки. — Ты не поверишь, я нашёл работу! — не выдержал Финн, быстро съев свою порцию. — Но самый сок даже не в том, что я её нашёл, а в том, что это за работа… — Интригу всё наводишь? — Меня взяли в компанию, предоставляющую сантехнические услуги. — Что?! — воскликнула Рей, взмахнув руками. Утёрла рот и развернулась к Финну, положив кулачок ему на колено. — Я понятия не имел, что на этом рынке труда весьма ценятся те, кто получил квалификацию в школах Первого Ордена. Так что работой я завален: от различных космических станций до частников. Не то, о чём когда-то мечтал, конечно, но я понял, что в этом хорош… И оплата достойная. — Ой-ой, «достойная оплата», — передразнил его По, — нам ты говорил, помнится: «Ребят, да я такие деньжища зашибаю на этих унитазах!» — театральничал он, пародируя друга. — Спасибо, приятель. Всегда знаешь, как меня поддержать. Рей смеялась до боли в животе, бросалась в веселье с головой, хваталась за него, как за руку над пропастью. — Ребят, у меня для вас сегодня небольшая, но насыщенная программа, — начала Рей, когда тарелки опустели. — Сейчас мы поедем на ярмарку продуктов местных фермеров, а к вечеру посетим выставку картин Клавдия Орэ: честно — не знаю его произведений, сами понимаете, на Джакку искусство считается ерундой для бездельников и богачей. Мне друг посоветовал, он местный. — Этот Орэ какой-то известный художник? — насупился Финн. — А я немножко помню его из старших классов, на уроках галактической художественной культуры! — деловито ответила Роуз, рассматривая кружевную салфетку. — Митч знаток искусства, как и многие здесь, так что горячо рекомендовал. — Надеюсь, на ярмарке мы задержимся подольше, — пробубнил По. Через полчаса компания запрыгнула в рабочий спидер Рей и отправилась на прогулку. Было тесно, но оттого даже будто веселее, особенно Роуз, ноги которой не влезли в кузов, и она забавно болтала ими в дороге. — Добрый денёчек, милая Рей! — с крыльца замахал бутылкой краснорожий пьяненький мистер Блюм, над которым грозно нависла супруга. — И вам, мистер Блюм! — Рей быстро махнула рукой. — Что, друзья в гости прилетели, а, Рей? — из-за охапки тёмно-фиолетовых цветов вынырнула соседка, у которой Рей чинила кухонную утварь. — Ага, на ярмарку едем! — Хорошо отдохните там! — и скрылась за калиткой своего сада. — Здесь всегда так приторно мило? — фыркнул По. — Тебя что, пугает доброта? — удивилась Рей. — Скорее настораживает. Но это военная привычка. «Война у всех нас что-то украла и убила», — пронеслось в голове Рей. На ярмарке гуляли долго, ели местные фрукты, пробовали деликатесы, водили с местными хоровод у большого костра. Накупили свежих овощей и ягод из тех, что пришлись по вкусу больше всего. И когда солнце погасило свой последний луч, собрались на выставку. Друзья изрядно устали уже, но не говорили об этом Рей, чтобы не расстраивать её, и послушно отправились завершать развлекательную программу. Галерея, как и кинотеатр, находилась почти за чертой города, и ехать до неё с ярмарки было недолго. Рей заказала экскурсию на небольшую группу, чтобы всех встряхнуть. К тому же ей было интересно послушать: благодаря Митчу и Кори она понемногу вливалась в струю познания искусства и цеплялась за любую возможность узнать что-то новое, даже если плохо понимала всю глубину. Их гидом назначили женщину по имени Владлена, ей было около пятидесяти, но выглядела она моложаво и эффектно. Серые глаза казались необычайно умными и добрыми, они по привычке смотрели на компанию, как на горстку студентов: Владлена была профессором истории искусств в академии Арди́.       — Клавдий Орэ? — переспросил Бен, листая книжку на диване в комнате Арди́, пока та готовилась к очередному экзамену. — Я помню, он маме нравился, а я в ту пору изучал историю искусств в основном для расширения кругозора. Но знаю, что он оказал огромное влияние на художников периода окончания войны с Империей. — Ты даже не представляешь, как для меня сексуально звучит парень, который хоть как-то разбирается в живописи? — Арди́ сделала длинную затяжку и взглянула на него сквозь клубок дыма голодными глазами. — Я весьма посредственен в этом, поверь. Для постижения Силы не нужно было разбираться в изобразительном искусстве, — ответил на её взгляд скептичным прищуром. — Всё равно сходи, а то болтаешься тут без дела. Это, конечно, мило, что ты хочешь быть рядом и поддерживать меня, но я же вижу, как тебе скучно. Ты мне вряд ли чем-то поможешь, а эта выставка — уникальное событие. Я уже ходила с однокурсниками в твой рабочий день, поверь, оно того стоит. — Выгоняешь меня? — с задоринкой произнёс он, поднявшись с дивана, приблизился к ней и крепко поцеловал в щёку. — Ага, а то бесишь так, сил нет, — чуть обернулась к нему и тихонько засмеялась. — Так и быть, схожу, раз уговариваешь. — И, пожалуйста, загляни на обратной дороге к Кори, возьми флешку с её ответами к моему экзамену: она в том году окончила, и у неё ещё осталось много полезного материала. Бен собирался в дорогу и мчал на спидере без настроения, но как только вошёл внутрь здания и минул парадно украшенный холл, отдался предвкушению просвещения. Спокойная и величественная атмосфера этого места вводила в транс, подманивала идти за собой по коридорам и залам. Ему нравилось в одиночестве созерцать экспозицию, не отвлекаясь на рассказы гидов и чужие научные интерпретации того, что он желал пропустить исключительно через себя. Через стену с вереницей арочных проёмов он вдруг услышал этот смех. Тот самый, который желал обнять и целовать, тот самый, который прерывался в кино забавным хрустом и восторгом. Её смех был окружён смехом друзей. Бен осторожно выглянул из-за стены. «FN-2187… Он её друг? Презабавно, я помню его предательство и то, что он вроде как-то был связан с отцом... Ну и встречка однако. Не высовывайся теперь только, идиот», — проворчал в мыслях на себя. Рей вертела головой по сторонам, не отрываясь от болтовни с друзьями и диалога с гидом. Под кожей разливалось чувство защищённости. Она ощущала упоительное присутствие, ей казалось, словно кто-то родной, но неосязаемый накрыл её невидимым плащом. — Это ранние академические работы господина Орэ, — вещала для своей группы Владлена, — в них он в основном отражал быт населения Гринстока и природные красоты наших краёв. Здесь вот реконструкция Пайн-Порта, а эта картина называется «Лилиан и речное чудище»: Лилиан была его соседкой в детстве, которая любила детворе рассказывать небылицы; через её образ он отдал дань безграничному детскому воображению. Нежные и ровные мазки, очерчивающие босую девочку на реке, пастельные тона, брызги из-под пухлых детских ног — того поди и прольются с картины на лицо смотрящего. Везде истинно гринстоковский солнечный свет и невиданная сочность цветов и зелени. — Свои работы периода академии Клавдий не то чтобы не любил… С годами перестал относиться к ним серьёзно. Излишний академизм его тяготил. Он не признавал строгого жанрового разделения, и некоторые критики ругали его за отсутствие гармонии. Но я не согласна с такой оценкой: Орэ не смешивал стили ради мазни, они были инструментом для создания нужного эффекта. — Как вот здесь, например? — тыкнул Финн на одно из полотен в начале следующего зала. — Выглядит странновато… Что это? — Мне напоминает компот из ягодного ассорти девушки моего друга, — хихикнула Рей, протиснувшись между Финном и Роуз, взяв обоих под локоть. — Эта картина называется «Мальчик, убегающий ввысь», — без высокомерия из-за узости их познаний ответила Владлена. — Ну… мальчика здесь не видно, зато есть куча аляпистых экскрементов, — По театрально сложил руки на груди и шутливо вздёрнул бровь. — Мальчик убегает здесь не буквально: он взлетает и разлетается на части из-за взрыва гранаты, — с грустью ответила гид. — Зрелый Орэ — это в основном живопись, изображающая ужасы войны. Мазки здесь грубые, линии смазаны, форм не осталось. Человека не осталось. Ни этого мальчика физически, ни метафорически тех, кто бросил эту гранату. — Имперцы? — спросил По. — Он не говорил кто. Его спрашивали много раз, но он всем отвечал одинаково: что это неважно, это мог быть любой. — Он не был республиканцем? — удивилась Роуз. — Вроде же был. — Он действительно поддерживал сторонников Республики. Хотя сам Орэ предпочитал считать, что ему просто ближе уклад Республики, нежели Империи, где существовал культ Императора и преобладала политика террора. Он был пацифистом. Клавдий Орэ ненавидел войну и то, как она уродует все людские души без исключения. Даже неся службу в армии повстанческого движения, он принципиально не носил оружия, работал полевым врачом. — Но это глупо, ведь его могли убить, — нахмурился Финн. — Это верно, — мягко ответила Владлена, — но ему была омерзительна сама идея убийства. Любого убийства, неважно, защищаешься или нападаешь. Рей почувствовала невыразимую тоску и ужас. Искусство частенько вызывало в ней дискомфорт, даже если его произведения казались воистину прекрасными. Она ничего не могла сделать с внутренним трепетом. «Подлинное искусство нередко способно вселять ужас, — говорил ей Митч. — Оно взывает не только к высшему интеллектуальному труду, но и к животным инстинктам и порывам. Это нормально, ты привыкнешь». Бен тенью плыл следом за группой, влекомый необъяснимым притяжением. Смех незнакомки что-то делал с его душой, заполнял собой пустоту. — Хах, пацифизм — удел слабаков и полумеров, — ответил По. — Истинные пацифисты в основном трусы, которые боятся замарать ручки, потому перекладывают ответственность на тех, кто ведёт войну и защищает невинных людей. — Он бы с вами не согласился, юноша, — без лишних эмоций, с доброй улыбкой ответила Владлена, увлекая посетителей рукой в следующий зал. — Но Орэ никогда открыто не спорил с теми, кто придерживался вашей точки зрения, и отвечал им исключительно языком живописи. Бродили долго, никто больше не чувствовал усталости и скуки. Череда портретов, натюрмортов, батальных сцен и бытовых сменяли друг друга поражающим разнообразием и необъятной работой мысли мастера. Его поиски себя, недовольство собственными произведениями, смятение и невозможность найти своё истинное предназначение западали в души против воли. Прошли в очередной зал и остановились у полотна с обнажённым женским телом. — Ого! — вырвалось у Финна, открывшего рот. — В смысле, это, вау… настоящее искусство, все дела, — сложил руки перед собой и смущённо умолк. — Каждый может найти что-то по душе, да? — улыбнулась ему Рей, толкнув локтем в предплечье. — Одна из нетипичных для него работ. Очень личная, сокровенная. Эротизм у него приземлённый и телесный, но такой… нежный и человечный, я бы сказала, — отметила гид. Контуры изображённого тела были выраженными, плавными, тени таинственно залегли в складочках и изгибах. Фон же почти лихорадило и трясло, будто созерцатель изнывал от желания и ничего не видел, кроме этой женщины. Вся палитра красного — ода телу. Соски женской груди были изображены почти фотографично, цвета сочные, на них зовуще играл жёлто-розовый свет. Рей сглотнула, ощутив, как её приковало к этой картине. Казалось, будто развязная и ласковая рука натурщицы откинется с дивана, выпадет за пределы холста и непристойно прикоснётся к ней, обнажит. Незнакомое и страшное чувство. Сладкое и манящее. Рей мотнула головой, стряхнув с себя оцепенение. Вышли в последний зал, где место во всю стену предназначалось лишь одной картине. Перед глазами смотрящих раскинулось огромное полотно, издалека показавшееся снежным пятном с кусками грязи. Бен встал у арки, вблизи картины, прижался лбом к тыльной стороне ладони, которой обхватил проём, и воздел глаза кверху. Группа остановилась перед картиной, разинув рты, Владлена вдохновенно встала вполоборота и взмахнула рукой. — Закончим наше с вами путешествие здесь. Главная работа всей жизни господина Орэ. Для кого-то скандальная и спорная, но, безусловно, один из главных шедевров живописи Галактики — «Последнее объятие». На полотне среди поля брани женская фигура сжимала мёртвое мужское тело. Рей почувствовала, как холод заскрёбся по спине, щекотал кончики пальцев. Назойливый холодок заструился по спине Бена. Он принадлежал не ему, но ощущался так отчётливо и живо, будто он испытывал всё это собственной шкурой. — Снег даже не белый… Будто всех-всех цветов, — околдованно прошептала Рей. — В этой работе Клавдий Орэ смешал и преобразовал для достижения необходимого эффекта целый набор стилей. Можно сказать, почти на каждую деталь приходится что-то новое, но вместе с тем немножко как бы «недокрученное», для создания баланса и гармонии. Оттого не покидает ощущение одновременной целостности и в то же время разобщённости. Ему хотелось подчеркнуть этим внутренний коллапс, который переживает в этом мгновении женщина — главная фигура на картине. — Владлена вздохнула, поправила выбившуюся прядь. — Написанное событие художник пережил лично. Эти люди — его близкие друзья, женатая пара. Когда сформировалось движение Повстанцев, Она оставила Его, не сумев уговорить вместе сражаться за республиканские идеалы. Он был командующим небольшим взводом имперских штурмовиков, хорошо продвинулся по службе во время войны. Клавдий считал их любовь идеалом, трагедия этого раскола уничтожила его. Разделение на «нас» и на «них» в пределах одной семьи. При изображённом здесь сражении супруг командовал наступательной операцией, а супруга вместе с небольшим отрядом отражала натиск из окопа. Всё пошло не так. Для них двоих. Она не могла сделать то, что должна была, промахивалась во время стрельбы: на той стороне был Он. В итоге группа повстанцев оказалась окружена. Начался обстрел. В тот момент с Ним что-то произошло… Он оставил свой взвод без командира, помчался спасать жену и погиб, прикрыв Её собой от бластерного выстрела. Подоспели свежие силы Альянса, атаку штурмовиков удалось отразить. Все вокруг праздновали победу. Ей же досталась смерть. — Это ужасно, — чуть слышно прохрипела Рей, не отрывая взора от полотна, — и печально. Уничтожающе. — Надо сказать, вы одна из немногих, кто так реагирует на эту историю. Обычно девушки со сладкой грустью вздыхают, что это «красивая история любви». Клавдий Орэ считал, что эта история как раз именно ужасна. Он говорил, что война убила любовь и сострадание. Разделила всё на чёрное и белое, хотя истина, по его убеждению, нечто серое. В данной работе он широко представил свои убеждения, как в философии, так и в искусстве. Обратите внимание на слёзы женщины и зияющую рану мужчины: он использовал реализм, с пытливой точностью изобразив эти детали — самые реальные вещи, что остались в это мгновение. Тусклый солнечный свет и снег выполнены с уклоном в импрессионизм, как и окоченевшие руки и ноги обоих. Полупрофиль мужчины издалека — наполовину смазанное месиво: он лишь кусок прошитого выстрелами мяса, не человек. У него нет лица. Здесь прослеживается дань экспрессионизму, но довольно косвенно. Интересно, что при близком рассмотрении видны его черты, будто укрытые чёрной вуалью. Повстанцы грязные, тёмные фигуры, как и штурмовики в белой броне: он сделал их одним, не разделив на плохих и хороших. За это его не любили некоторые политики Новой Республики: считали, что их власть порочило то, что Орэ изображал имперцев людьми, а не чудовищами. Владлена много говорила. Проводила параллели, перечисляла отсылки к этой картине в современном искусстве, но Рей мыслями отделилась ото всех, перестала слушать голоса. И когда экскурсовод дружелюбно попрощалась, а друзья разбрелись по залам рассмотреть то, что не успели, она осталась одна перед лицом последнего объятия. Искажённые страданием черты этой женщины, прозрачно-голубые слёзы, что выдавались жирным, но удивительно аккуратным мазком из полотна, повернули Рей к собственной душе. Мягкость в контурах её прощальной нежности, сумрак его смазанных чёрных прядей, в которые были запущены окровавленные пальцы, проткнули лезвием память. От картины веяло погребальным холодом, сухостью заледеневших губ. В ней не было любования и подчёркнутой, пафосной красивости — лишь уродство настоящего. Неизбежность. Неотвратимость. Утраченная, не воспламенившаяся любовь прожгла Рей сердце, и она скомкала вырез одежды напротив него — мучительно бьющегося в клетке ребёр. Бен тоже стоял там, не в силах уйти и оставить её наедине с удушающей скорбью. Ему стало горько смотреть на неё, вспоминать, как она смеялась, шумела и заставила его чувствовать тепло. Теперь же ломала руки, дрожала. Его глотку жгло, в глазах начало пощипывать от подступивших слёз. — Последнее объятие... — в никуда пролепетала Рей, глядя остекленевшими глазами перед собой. Резко зажала рот рукой, зажмурилась, удерживая крик в непослушном теле. Вновь подняла глаза наверх. Ничтожная, маленькая, жалкая перед лицом этой «обыденности». Обыденности войны. — Последнее объятие… Последнее… Прижала со всей силы ладони к лицу и сипло простонала, приоткрыла трясущийся мокрый рот, из которого не было слышно ни единого звука тех рыданий, что разрывали ей грудь. Бен лил немые слёзы и мучился невозможностью подойти к Рей и утешить, спасти от этой уничтожающей радость картины. Он знал, что её горе ему не принадлежит, но ему вдруг остро, сиюминутно захотелось тоже им владеть. Разделить его с ней, забрать хоть часть того, что её терзало. Сознание на невидимых крыльях подлетало к Рей, всё существо Бена укрывало её и согревало. Рей позабыла о друзьях, что искали её по всей галерее, не подозревая, что она по-прежнему стояла здесь. «Последнее объятие» — напоминание всем живым, как непредвзята, равнодушна смерть. Последнее объятие. Режущее холодом воспоминание: морозный воздух во мраке, заиндевелая белая пыль. «Последнее объятие», — беззвучно шептали губы Рей по дороге домой. Последнее объятие — улыбка Бена Соло медленно гасла на счастливом лице. Последнее объятие — слабеющие окровавленные пальцы. Смерть. Последнее объятие поглотило первый и последний поцелуй. Тишина. Ужас. Печаль. Немой крик, рыдания, не дающие вздохнуть. Она коснулась пустоты, где только что был он. Укуталась его свитером, словно стала им, и послушно легла на продрогшую землю, сжимая в объятиях призрак последнего объятия. Всё ещё хотелось трогать чёрные пряди, гладить испачканную кожу, всё ещё хотелось смотреть в его глаза без стыда. И льнуть. И льнуть, и льнуть, и льнуть! Смерть. Сжалась в тёмной гостиной, схватив себя за плечи, призывая избавляющий от страданий сон. «Последнее объятие. Последнее. Последнее на всём белом свете…»       Бен вернулся домой и не сразу вспомнил про просьбу Арди́, поглощённый переживаниями о незнакомом человеке. Неудобно, странно, некомфортно. Даже немного стыдно предаваться этим эмоциям. Он ничего не знает о той девчонке и впутался во всё это, словно они давние друзья и ему есть дело до её чувств. «Чёрт побери, совсем забыл про флешку! Теперь опять тащиться куда-то в темень…» Ночная короткая поездка немного прочистила ему голову и привела в порядок нервы. Позвонился в дверь неуверенно, понимал, что мог кого-то разбудить, но он привык, что Арди́ обычно поздно возвращалась от Кори, поскольку Митч частенько засиживался допоздна, то играя в видеоигры, то смотря очередную новинку кино. — Мать моя, ты такой зловещий, я чуть в штаны не наделал! — захохотал с порога Митч. — Весь чёрный, на фоне чёрного неба — огромная мрачная хреновина с широченной, как у великана, грудью. — Прямо заманчивое объявление для брачного агентства, — усмехнулся Бен, как обычно удивившись широте чудаковатого воображения этого парня. — Чего так поздно? Надеюсь, ты это, того, накидаться зовёшь? — заговорщически понизил голос и щёлкнул пальцами у горла. — Это как-нибудь не сегодня, — нахмурился Бен. — Меня Арди́ послала за флешкой Кори, по учёбе там что-то… — А, ну, заходи тогда. Моя душа спит уже, я флешку тебе сам принесу. — Прошёл внутрь, но вдруг резко затормозил и обернулся: — Тихонечко только, у меня там подруга в гостиной спит. Расстроенная ко мне примчала, не хочу, чтобы она проснулась и опять рыдала. — О, да без проблем. Я тут постою, заходить даже туда не стану. — Я бластерным выстрелом, — подмигнул и отправился наверх. Бен уставился на цветочные горшки и напольные подставки для них, на склонившие головки цветы. Под одним из горшков лежала салфетка с вышитой красной эмблемой повстанческого движения, вся заляпанная и засыпанная въевшейся в ткань землёй, с ободранными кончиками симметричных изгибов. Прикоснулся пальцами к торчащему краю эмблемы и очертил узор. Он вспомнил, как ребёнком ковырял такую нашивку на костюме матери. Из глубины гостиной донёсся глухой, сонный стон, и Бен поднял голову на его звук. Прищурился, вглядываясь в полумрак комнаты, освещённой единственным светильником, стоящим на тумбе у дивана. «Последнее объятие», — печально шепнула девушка в лихорадке сновидений. Бен тяжело выдохнул, сжал в кулак руку и сделал шаг. Замер, обдумывая смысл совершаемых действий, но не находил его. Ничего. Кроме невыносимого желания подойти. Тихо приблизился к спящей и осторожно опустился на колено подле дивана. «Я хотела принять твою руку. Хотела…» — она сжала край пледа и вздрогнула. На лбу выступила испарина, в ресницах притаился трепет, брови нахмурены — страдание зажало её в клещи. В этом лице было что-то родное, приятное, успокаивающее, но боль, проступавшая на нём, ранила Бена, заставляла чувствовать себя ничтожным из-за неспособности что-либо сделать, чтобы её унять. Протянул пальцы и ласково коснулся подбородка девушки, прогладил, затем легонько подул на прядь, спавшую ей на глаза. Девушка инстинктивно почесала нос и шмыгнула. Сверху раздались шаги, Бен испуганно дёрнулся и вернулся к входной двери. Рей чавкнула, прочистила горло, медленно разлепила тяжёлые веки и сощурилась от света лампы. В пелене полумрака она увидела тёмную фигуру, покидающую порог дома. Словно призрак. Она протянула дрожащую руку вслед тающему видению: «Пожалуйста, не уходи», — еле слышно проговорила Рей. Щёлкнул засов, образ растворился. Она тихо всхлипнула и уткнулась лбом в подушку. Бен скверно спал этой ночью. Ворочался в постели, не мог найти удобное положение, которое бы принесло долгожданную сонливость. Его тело полыхало, разум не мог успокоиться, вышвырнуть прочь грустный голос той девушки, трепет ресниц, сбитое дыхание. Подскочил с постели, охваченный беспокойством и болью, с громким треском открыл окно и высунулся наружу чуть ли не всем корпусом. «Ну, что за дела? Ну, дайте поспать!» — ворчливо раздалось из соседней комнаты. Вполне ожидаемо. Тяжёлый и густой, влажный ночной воздух охладил его пыл. «Хм, и что бы ты сделал, болван, а? Подошёл бы и утешил её, сказав, что всё будет хорошо? Троекратный, нет — пятикратный — чемпион болванского спорта! Кто ты вообще такой для неё? Ты не в силах унять её скорбь. Ты последний, кого она захочет видеть… Силы небесные, да почему я столь остро на этом зациклился? Будто больше не о чем беспокоиться! — Бен ловко перекинул ноги и уселся на подоконнике, уставившись на спящие дома и едва разгорающееся зарево вдали, на прозрачный туман, клубящийся позёмкой по мокрой траве. — Идея Митча напиться, сейчас кажется самой здравой. Я практически не выползаю с работы, ничем не интересуюсь. Пора бы посмотреть город, повеселиться, как это делают все обыкновенные люди. Мне нужно что-то обыкновенное, нормальное».