Я соберу твое сердце по кусочкам

— Ты что творишь? — неожиданно для самой себя крикнула Люси. Она чувствовала себя разъярённой, быть может — обиженной, и, одновременно с тем, очень смущённой, ведь Хартфилия и сама понимала, что злиться, в общем-то, нет оснований.       В конце концов, они с Нацу просто друзья. Люси видела, как проскальзывает на лице Лисанны удивление, как беззвучно открывается рот Драгнила; в их вопросительных взглядах — растерянность. Лицо Хартфилии моментально залилось алой краской – даже кончики ушей,– и она, не дав времени, чтобы эти двое успели что-либо ответить, убежала наверх. Дом у Штраус был большой и двухэтажный, а Люси, забежала в самую дальнюю и небольшую комнату, и потому верила, что найти её будет не так уж и просто. Но Нацу, живший несколько недель в одной квартире с Люси, отыскал её за несколько минут. Он тихо, почти беззвучно подошёл к двери, убедился, что Лисанна осталась разбираться с отснятым материалом на первом этаже, и лёгким движением повернул ручку. Комната, где спряталась Люси, была небольшой и тёмной; на полках лежала недельная пыль, дневной свет с улицы был невидим из-за плотно задёрнутых штор. Хартфилия лежала на старой и очень уж маленькой одноместной кровати, уткнувшись носом в подушку. Нацу несмело вошёл, отчего-то не желая как-то окликнуть девушку, и оставался незамеченным. Он немного неуклюже переминался с ноги на ногу, пытаясь подобрать правильные слова. А поговорить было надо. Наедине. Люси же, однако, не плакала – глаза её были закрыты, румянец смущения спал с щёк, а губы — плотно сжаты. Драгнил знал: когда девушка делает это выражение лица, она находится в глубоких раздумьях. В этой угнетающей тишине Нацу простоял у кровати от силы тридцать секунд – ему же показалось, что ситуация оставалась статичной на протяжении многих минут. Люси, полностью сосредоточенная, так и не заметила парня, а потому Драгнил, набрав в лёгкие побольше воздуха, начал: — Эй, ты чего так разозлилась? Неужто из-за поцелуя? — девушка вздрогнула, а Нацу присел рядом с ней, и теперь на кровати было ещё меньше места. — Нет... Да... Я не знаю. — И Люси не врала. Старые раны ещё слишком глубоки, они не зажили, они горят и щиплют, и Хартфилия не хочет, до дрожи в коленях не хочет разорвать своё сердце ещё больше; но было что-то в этом поцелуе, что казалось противоестественным и неправильным, и девушка злится, стоит лишь об этом подумать. Усилием воли Люси подавляет в себе накопившуюся бурю — злость, и обида, и грусть накапливались долгими месяцами, и ей кажется, что вот-вот, и она взорвётся, расплачется и закричит о боли и непонимании самой себя, но… Она — Люси Хартфилия. Девушка из аристократичной семьи. Дочь прекрасных родителей, воспитанная по меркам высшего общества. Люси не хочет давать волю этим нелицеприятным, как ей самой кажется, эмоциям. Бурю нужно подавлять. Драгнил же, услышав её ответ, лишь грустно усмехнулся. О, ему бы тоже о многом хотелось поговорить! Его руки постепенно опускались: он — тот, кто всегда рядом с Люси, а мысли её совсем не о нём. Вот только… Так ли всё безнадёжно, как кажется? Люси кричит, видя, он целует Лисанну. Ревность? Может быть. Любовь? Едва ли. Симпатия, немного эгоистичности – вот, что чувствовала Хартфилия. И Нацу осознал это раньше неё. Драгнил знал, что его чувства не взаимны, но теперь – теперь всё по-другому. Первый шаг сделан. Первые кусочки паззла её разбитого сердца стали складываться. Драгнил улыбается и встаёт с кровати, закончив их разговор, в котором за короткими брошенными фразами прятались океаны невысказанных и непонятных чувств. — Что ж, как успокоишься — спускайся вниз. Мы будем сидеть у камина. Видела его? Он на первом этаже. Нацу неаккуратно закрывает дверь (впрочем, — отмечает девушка, — он вообще не умел закрывать её бесшумно), и комнату заполняет звук громкого хлопка. Нацу спускается по лестнице, вновь воодушевлённый, с широкой улыбкой. Ещё не всё потеряно. Люси ежится и вдруг чувствует, как холодно и зябко в этой комнате. Всё так запутанно и непонятно.       Ещё не всё потеряно? Хартфилия сомневалась, что сможет когда-либо вновь полюбить, и была уверена, что чувства к Грею всё ещё обжигают её сердце. От воспоминаний о нём на душе холод, зима; их счастье стало ледяным замком — память прекрасна, она блестит в свете солнечных лучей, но попытайся ты к ней прикоснуться — и твои руки и душа навсегда замерзнут. Но если Люси верит, что теперь её чувства — лёд, почему же эти недели, проведённые рядом с Нацу, кажутся такими солнечными и тёплыми? Почему рядом с ним так хочется улыбаться? — Мам, помоги мне... Но в ответ тишина. И Люси кажется, будто весь мир замер, притих, только чтобы услышать нежный, успокаивающий шёпот Лейлы Хартфилии. Но матери девушки больше нет в живых. И нет ласковых рук, что могли бы провести по светлым волосам; нет воодушевляющих разговоров, откуда можно зачерпнуть опыт и веру в любовь. Вокруг — лишь оглушающая тишина. И когда Люси понимает, насколько чувствует себя одинокой, она позволяет своим эмоциям раскрыться. По щеке скатилась слеза, хрустальной льдинкой разбиваясь об пол.

***

Огонь плясал. Языки пламени извивались в причудливом танце, то исчезали, то вспыхивали вновь; они были страстны и необузданны, красивы и чарующи. И Нацу, и Лисанна сидели на мягких креслах (третье оставалось свободным, ожидая Хартфилию) в тишине, под потрескивание горящих дров думая о своём. — Слушай, Лис, а для кого написана эта песня? — неожиданно разорвал уютное молчание Драгнил. Штраус удивлённо вскинула брови и ответил чуть резче, чем сама того хотела: — Вдохновение пришло – я и написала. Вроде бы, после просмотренного фильма. Эта песня… — её взгляд вдруг стал очень глубоким и печальным, что не осталось для Драгнила незамеченным, — я не посвящала её никому. — И всё же щёки её покрылись предательским румянцем, и Нацу почувствовал, что это что-то, о чём нужно поговорить. Он мягко улыбнулся и легко пихнул Штраус в бок: — А если честно? Ты ведь знаешь, мне можно доверять. — Ну... — Лисанну прервал звук тихих шагов. В комнату вошла Люси, взгляд её был опущен, а кулаки сжаты – она была смущена произошедшей ситуацией. И Нацу, понимая это, решил переключить внимание Хартфилии на нечто более серьёзное: — Люси! Наконец-то ты здесь, — ладонью парень указал на соседнее пустующее кресло. — Тут Лисанна нам собирается рассказать историю, будешь слушать? — улыбаясь во все тридцать два зуба, Драгнил чувствовал себя победителем: теперь и Люси забудется, и у Штраус не останется выхода, кроме как рассказать свою историю. — Да, с радостью, — облегчённо выдохнув, ответила Хартфелия, неуверенно садясь рядом с друзьями. Штраус же, устало вздохнув и печально улыбнувшись, начала свой рассказ: — Песня написана не так давно. Едва ли несколько месяцев назад.

~ Flashback~

      POV Лисанна Зима. Ужасно холодно. Улицы опустели, все люди греются дома, пытаясь не замёрзнуть. Огромные снежные хлопья летают бесшумно и плавно, словно танцуют в воздухе; падают на лицо и руки, тают, немного щекоча кожу. Ко мне пришло настойчивое ощущение, что я где-то в сказке. Где даже зима, на первый взгляд такая холодная и бездушная, кажется волшебной. Вокруг так тихо, спокойно, и лишь изредка проезжающие автомобили дают знать, что я в реальном мире — стою на остановке и жду автобуса, который, кажется, не собирается приезжать. Вокруг гололёд ужасный, даже просто стоять трудно. Слышу, как кто-то бежит сзади меня. Резко разворачиваюсь, вижу, как этот «кто-то» поскальзывается и летит прямо на меня. Пытаюсь увернуться. Тщетно. Он сносит меня с ног. Я — лицом в сугроб, а парень отлетел куда-то правее. Теперь стало ещё холоднее, чем было. С резко испортившимся настроением, уже собиралась прочитать длинную лекцию этому «сногсшибательному» парню. Встала, отряхнула снег с моих брюк, и начала так грозно, насколько могла: — Смотреть над... — но вдруг, кажется, я забыла как дышать. Передо мной стоял высокий парень, половина лица его была закрыта шарфом. Но мне, пожалуй, достаточно было увидеть только эти глаза. Такие бездонные, тёмные; и никогда я не могла бы и подумать, что это может быть так привлекательно. Но есть в них какая-то искорка. Та, которой я ещё не видела ни у кого. Та, в которую можно влюбиться. А он вдруг смеётся. Надо мной? Вдруг понимаю, что снег, оставшийся на моём лице, образовал белую, пушистую, постепенно тающую бороду. Быстро и смущённо смахиваю его, и тоже начинаю смеяться. Однако лицо моё из-за падения продолжало сильно мёрзнуть, холод щипал щёки, макияж насмарку из-за остатков растаявшего снега. Может, он заметил мой дискомфорт из-за мороза, а может, просто интуиция, или судьба, или что-там-ещё-бывает-во-всяких-девичьих-романах, подсказала — я, признаться, не имею понятия; однако парень снял шарф и неожиданно бережно намотал его вокруг моей шеи. Секунду назад было холодно — после прикосновения его пальцев мне стало невыносимо жарко. Теперь его лицо открылось. Он — обычный? Не самый красивый, но и не страшный. Весёлый, с обветренными губами и необычными глазами. Но... Он — не такой уж простой? В нём скрывалось что-то, что притягивало меня, словно магнит. И я никак не могла, не хотела этому сопротивляться. Тогда же, на остановке, мы познакомились с ним. Вот так вот — в такой нелепой и забавной ситуации, когда моё сердце стучало слишком громко, и автобус всё не подъезжал, он попросил о знакомстве поближе. И я не видела повода отказаться. Его имя — Бикслоу. Как и я, увлекается музыкой. Но чуть более известен. Он состоит в группе «Громовержцы» — о них можно услышать по радио и на телевидении, они популярны, и я сама не понимаю, как же так вышло, что ничего о них не знаю. Именно в такие моменты я начинаю верить в судьбу. Это неожиданное столкновение, этот смех, эти глаза. Улица была абсолютно пуста; и это врезались друг в друга не мы — наши судьбы. И если действительно существует любовь с первого взгляда, могу ли я верить, что это именно она? Непременно. И уже неважно, что автобус так и не приехал. Неважно, что он забыл, куда так сильно спешил. Мы просто разговаривали, смеялись, обменялись номерами. Что может быть лучше, чем просто сказка? Такой прекрасный снегопад, такое забавное знакомство. И я почувствовала себя героиней красивого фильма о любви. Где всё так просто, где нет проблем. Где просто смотришь в глаза человека, и чувствуешь в нём что-то родное, а на душе так тепло, что зима расцветает весной, и хочется петь, создавать, сочинять. С тех пор мы общались. По телефону, переписывались в интернете, совершали видеозвонки и, конечно, разговаривали вживую. Много. Всё время. Будто бы знаем друг друга целую тысячу лет. Тогда я и начала понимать, что значит счастье. Бикслоу писал мне стихи, убаюкивал и будил своими сообщениями. Мне кажется, с ним я могла летать. Быть может, я идеализирую, лгу самой себе, но… мне было так хорошо. Разве этого мало? Это казалось нереальным. Настолько, что я боялась, что это закончится. А я знала: всё хорошее рано или поздно заканчивается. Зимние каникулы подходили к концу, и настало время прощания. Он уезжал. Как оказалось, он учится в престижном Американском институте, и лишь изредка возвращается сюда к родителям. Его группа временно не продвигается, а потому нет ничего, что могло бы удержать его от уезда. Даже я. Наша сказка разбилась. Он всё повторял, насколько я прекрасна, и что это ещё не конец, и на прощание поцеловал меня в щёку. Всё. Бикслоу улетел, а я осталась здесь, в Магнолии. И мы, конечно же, не сразу перестали общаться; вот только наши пути расходились, а мы были не настолько близки, чтобы выдержать это. С каждым разом разговоры становились короче, ограничиваясь дежурными вопросами и неловким молчанием. О, как иронично, что я считала его «тем самым», но так и не рассказала о своих чувствах. Я полюбила его, и не сомневалась, что это взаимно. Но теперь Бикслоу был далеко, и сомнения в моей душе разрастались ядовитым плющом, душили; и всё, что мне оставалось — написать письмо о чувствах. О правде. О, чёрт возьми, как же сильно я его полюбила! В строчки письма я вложила всю свою душу и любовь. Писалось на эмоциях, но я знала, верила, что он поймёт. Как глупо. Я уверена, что письмо дошло до Бикслоу. Уверена, что он его прочитал. Но ответа так и не пришло. Он не сказал мне «нет», но и не сказал о взаимности чувств. Просто тишина. И от этого лишь больнее. Больше не писал мне, не звонил. Словно забыл меня. Словно и не было в жизни Бикслоу какой-то Лиссанны Штраус, которая безумно его полюбила. Наверное, он до сих пор смеётся надо мной. Такой глупой и наивной. Но… я всё равно буду ждать ответа. Каков бы он ни был, я дождусь. Может, буду сильно разочарована, но до последнего буду верить, что есть причины того, что Бикслоу мне не ответил. Потому что тот, кого я полюбила — я, по крайней мере, хочу в это верить, — не будет играть с чувствами людей подобным образом. Могу ли я надеяться, что однажды мне придёт письмо с текстом «Я тоже»? End of POV Лисанна. ~End of flashback~ Штраус закончила свой рассказ, тяжело вздохнула, но в тот же момент на её лице заиграла солнечная улыбка. Потому что Лисанна сильная. И даже когда ей больно, она всё равно будет улыбаться. Будет успокаивать подруг, пока они плачут. Однако сама же никогда не проронит слезы при других людях. Только ночью. Только в подушку. Только когда одна. И никто не увидит её слёз. Никто не узнает несчастную Лисанну. Потому что всем всё равно. Никому не интересны чувства всегда улыбающейся девушки. Все будут ставить её на второстепенные роли, не зная, что у неё на душе. Все будут видеть только старую добрую Лис, всегда улыбающуюся и никогда не грустящую.