Неслучайный зритель

Когда убийство зверей из категории добычи пропитания перешла в категорию спорта, охота превратилась в мастурбацию. Для одних это стало традицией, как сервировка стола. Пять ножей, три ложки, четыре вилки. Для других — бессмысленной жестокостью, которую во что бы то ни стало нужно прекратить. Последний ледниковый период гнал из Европы на юг обособленные племена охотников и собирателей, сталкивая их в противостоянии на плодородных равнинах междуречья Тигра и Евфрата, в долине реки Нил. Так началось то, что принято называть цивилизацией. К новейшим видам оружия всегда прилагаются человеческие пробники, абсолютно бесплатно. Принято считать, что человек — это единственное животное, убивающее ради удовольствия. Даже Иисус за две тысячи лет не смог от этого отучить. Все прекрасно понимали, что-то, что случилось несколькими днями ранее — лишь пролог, общие черты обновлённого концепта шоу. И все сохраняли молчание. Эдакие античные гладиаторы на арене провинциального Колизея. Аве Продюсер. Идущие на шоу приветствуют тебя. Камера номер один. Общий план. Лакированный кухонный гарнитур. Цвет — тёмный баклажан, вкрапления крупных гранул блёсток. Предмет интерьера или бойс-бенд из начала нулевых? Не разберёшь. Два высоких барных стула. На одном — девушка в плюшевой пижаме. Второй пустует, ожидает парня в махровом халате. Вышивка на спине: «Сон или смерть». Чуть ниже — на косых коротких лапах сова с красными глазами и ножом. Камера номер два. Крупный план на бегающие голубые глаза, на тонкие бледные кисти. Кисти растирают маленький беспроводной наушник. Крупный план на растрёпанный букет ландышей, из которого ранее извлекли наушник. На записку рядом. Ассистент. Она кладёт наушник, затягивает русые волосы в тугой хвост на затылке. Она говорит: — Это для меня. Готов? Камера номер три. Крупный план на две кружки. На мягкую молочную пену, подымающуюся вверх. Крупный план на отбеленные зубы в брендовом оскале. Мои зубы. И я отвечаю: — Сначала кофе, остальное подождёт. Камера номер четыре. Крупный план на марку молотого кофе, на марку кофе машины. Продакт плейсмент. В шипение пара кофе машины вплетается тихий вздох. Её вздох. Камера номер два. Тонкая кисть вставляет наушник. Ассистент поворачивается ко мне. Крупный план на её глаза. Резкие, жирные масляные разводы Ван Гога. Картина «Крик». Камера номер три. Поднимаю кружку на манер тоста. Я говорю: — Что там? Оторвать головы котятам, измазаться кровью? Я ухмыляюсь. Тёмная горечь приятно согревает горло, отчего голос становится более мягким и хриплым. И я продолжаю: — Устроить анальную оргию с Пастырем? Старикану больше нечем удивить публику? Камера номер два. Ассистент. Она вертит между пальцами записку. Смотрит на неё, потом на меня. Она говорит: — Каким принципом ты бы никогда не смог поступиться? Вновь камера два, крупный план на худую кисть, сжатую в кулак. На смятую записку, которую этот кулак оставил. Камера номер три. Расслабленные плечи, руки скрещены на груди, и я отвечаю: —Я никогда бы не позволил себе избить слабого. Камера номер два фиксирует абсолютный штиль на лице Ассистента. Но во взгляде, то ли сожаление, то ли отчаяние. Не знаю. Камера номер три. Крупный план на рельефную межбровную складку, разглядываю содержимое смятой записки. «Принципы». Смятые принципы. Символично. Вновь камера номер два. Ракурс на Ассистента. Вопрос с подвохом. И она продолжает: — А как же тот агент, которому ты разбил нос? Она цепляется за разговор не столько от интереса, сколько от безвыходности. Как обречённый на смертный приговор болезнью или системой правосудия, сейчас это не имеет значения. По мнению психологов, наше воображение красочнее всего описывает именно последствия неверного выбора. Наказание. Самые яркие картины Босха всегда изображают страдающих людей, причудливых истязателей демонов. В книге Откровений Иоанн Богослов лучше всего детализирует наказания после страшного суда. И дело вовсе не в религиозной тематике и тёмном средневековье. Ожидать плохого — это сорт защитной реакции, и я тоже жду. Я говорю: — Видишь ли, можно наряжаться в мини юбку, носить макияж. Записаться к пластическому хирургу, спрятать кадык, сделать силиконовые сиськи. Бегать и кричать о пятидесяти гендерных полах, о несовершенстве двуполой классификации, об асексуальности. Но до тех пор, пока у тебя между ног болтаются яйца, концентрация стероидных гормонов неумолимо будет вылепливать мужика. Тёмная горечь невыносимо обжигает грудь. Безусловный рефлекс отводит меня на несколько шагов назад. На халате — коричневое пятно. Под пятном — неприятный зуд. В течении получаса на месте ожога волдыри нальются серозной жидкостью. Я смотрю на Ассистента, на уже пустую кружку в её руке. Смотрю в её дикие глаза. Маленькие плечи короткими быстрыми движениями поднимаются вверх и также быстро опадают. Она часто дышит. Выброс адреналина или актерская игра, я не знаю. И она орёт: — Сексист чёртов, затрахал! Когда мимо зеркала проходишь, в подбородок кончаешь?! Или, всё-таки челюсть выбить может?! Порция отборной портовой ругани равномерным слоем покрывает моё лицо. Тяжелыми каплями свисает с моего брендового оскала. Один мой хороший друг сказал бы мне, что я уже не в том возрасте, чтобы обижаться. Он говорит это всем, над кем подшучивает, в качестве аргумента к оскорблённым чувствам. Меткая фраза, отражающая другую меткую фразу: «Камни и палки могут покалечить. Слова — нет». Однако приятного всё равно мало. И она продолжает орать: — Ну, мужик с яйцами, давай проверим твои принципы! Правая щека наливается теплом, цвет — алый. Если бы не кольчужная щетина, киска оставила бы пару царапин. Два метра в один рывок — и тонкие бледные руки уже надёжно смотаны мягким поясом от халата. У Русских это называется «скрутить в бараний рог». С моих красных боксёров в идиотской улыбке расплылись по-дружески обнявшиеся Микки и Гуффи. Надпись над парнями «Кельвин Кляйн». Даже не знаю, что им нравится больше, профессиональный бондаж или слияние капиталов компаний. Крепко прижимаю беспомощный комок гнева лицом к дивану, фиксирую колени. Шепчу в самое ухо: — Ты что, блять, творишь? В ответ получаю вспышку перед глазами и кровавый развод на ладони от утёртого разбитого носа. В безвыходных ситуациях оружием может служить даже затылок. Аккуратно выпихиваю Ассистента в хозяйственное помещение. Это так называется — хозяйственное помещение. На самом деле это — комната площадью один на один метр, забитая швабрами и бытовой химией. Просто ошибка архитектора и строителей. Для надёжности подпираю дверь барным стулом. Маленькие кулачки бессмысленно колотят в дверь с обратной стороны. Ассистент. Она что-то неразборчиво орёт. Древесина съедает часть звуков. Но это уже не имеет значения. Я — индийский бог Шива. Какой смысл в созидании, если в конце будет только разрушение. Я в конце, и я разрушаю. Кофейный столик со звоном рассыпается от опрокинутого сверху холодильника. Хватаю второй барный стул. Мой трезубец Шивы. Сбиваю камеру номер два, затем сбиваю камер номер три и номер четыре. Оставляю только камеру номер один. Общий план на последствия стихийного бедствия комнатного масштаба, грозящего перерасти в массовую драку. Через полумрак коридора по направлению жилых комнат группа актёров и охраны молча наблюдают за бушующим богом. Я вырываю камеру номер один. Вдоль стены протянулся шрам от вырванного проводом гипса. Крупный план на распахнутые глаза, в расширенные зрачки, на напряжённые от стиснутых зубов скулы. Смотрю в окуляр, смотрящий на меня десятками тысяч глаз целевой аудитории, но говорю только одному из них. Я говорю: — Больной ублюдок, это и есть новая концепция? Это и есть твои рейтинги? Камера номер один отныне транслирует только белый шум. Смотрю на охранников. Все как один держатся за свои перцовые баллончики. Потом, так же синхронно, все как один они напишут рапорт должностным лицам в телекомпании и охранном агентстве. То, что произойдет сегодня, они назовут массовой самообороной. Здоровенный парень в чёрном жилете с жёлтыми полосками делает шаг вперёд из толпы. Он достаточно взрослый, чтобы его назначили старшим смены, но недостаточно уверенный, чтобы разговаривать с диким зверем на равных. Наивная ретушь из формальностей и должностных инструкций. И он говорит: — Сэр, вы нарушаете правила и ставите под угрозу здоровье персонала. Вам нужна помощь. Пожалуйста, успокойтесь, и мы безопасно проводим вас к врачу. Как же, дрянные людишки. Я — Ричард Львиное Сердце, попавший в окружение. И я отвечаю отказом. Я говорю: — Идите сюда, никчемные педики, если хотите меня взять. Барный стул или двуручный меч, дело обстоятельств. Для прорыва окружения подойдет всё. Я иду вперёд. И в ответ летит дисперсия из олеоризина капсикум. Вытяжка из жгучего перца, так это называется. Делаю вдох, одновременно отсчитываю три удара сердца. С выдохом отсчитываю шесть ударов. Здоровяк с телеканала «Правосудие и наказание» бродил вдоль контура куба запретов. Так они называют эту штуку, которая вне съёмок обычно называется «клетка». Самая банальная клетка, в которой содержат средних размеров животных в каких-нибудь зверинцах. Здоровяк вращал в огромной руке увесистую резиновую дубинку, которой периодически водил по металлическим прутьям. Ходил слух, что один из топовых диск-жокеев даже выкупил право использовать этот уникальный звук в своей музыке. Детское лицо украшено очками в толстой оправе и подведённой бородкой, вмуровано в лысую маленькую голову, вмурованную в перекачанные трапециевидные мышцы. Детское лицо выдавливает слащавый голос. Здоровяк говорит: — Зачем ты морочишь им голову? Снова вдох на три сердечных удара и выдох на шесть. Я молчу. Две дюжины камер упёрлись в нас своими ненасытными окулярами, через которые сотни тысяч глаз смотрят великое шоу. Однажды одну я нашел в туалете, совершенно случайно. Ясно теперь, откуда эти извращенцы с канала «VUAERI» берут материал. Формально демонстрация половых органов без акта совокупления не является порнографией. Пользуясь этими неточностями, стая прилипал прекрасно живет, подбирая мелкие куски аудитории, вывалившиеся из пасти Продюсера. Этот здоровяк, он отвратительно растягивает гласные буквы. Этот стильный диалект более похож на надувание розовых пузырей из жевательной резинки с клубничным вкусом, чем на речь. Он продолжает: — Испортил имущество компании. Ну и чёрт бы с ним, а как же люди? Что же теперь, играешь Иисуса на кресте? Личная жертва? Его детское лицо — качественная работа профессиональных косметологов и визажистов. Он заметно старше меня, но камера фиксирует на общем плане сверхчеловека, снизошедшего к простому смертному. Забавно, как из этой тестостероновой груды выходит женское контральто. Администрация канала полагает, что правосудие должно выглядеть стильным и брутальным. И, видимо, без яиц. Здоровяк продолжает: — Скорее бравадою самолюбие своё тешишь? — Контральто срывается в пронзительное сопрано, и он визжит: — Отвечай немедленно! Резиновая дубинка молнией скользнула между прутьев, превратившись во вспышку между глазами, рассыпавшуюся искрами. Переносица хрустнула. Кровавый пузырь вырвался из носа, окропив шрапнелью брендовую одежду, любезно предоставленную мне одним известным модным домом. Ходил слух, что они заплатили целое состояние Продюсеру за право быть моей одеждой для этого эпизода. Медитативное дыхание выворачивается в задыхающийся кашель. Гладкий хрусталь в моей руке набирает градусы по шкале Цельсия, приятно согревает замок из ладоней. Но я не поддамся. Шар необходимо зарядить полностью. Вот уже третий день я сижу в клетке, недвижимый, и слушаю своё дыхание. Для руководства телекомпании понятия экономического плато не существует. Если у проектов рейтинги не растут, значит, они падают. Падают вслед за интересом целевой аудитории, вслед за интересом рекламодателей, вслед за притоком инвесторов, вслед за прибылью. Никаких передышек. Далеко не всем будет интересно наблюдать за бездействием в прайм-тайм. Тем более, целевая аудитория и без меня прекрасно с этим справляется. Здоровяк, он прижимает наушник к уху. Он говорит: — Латте и без сахара. Проследите, чтобы молоко без лактозы. — Он поворачивается ко мне и надменно бросает. Он говорит: — Кофе-брейк, а ты никуда не уходи. Он смеётся. Темнота за прожекторами приходит в движение. Обрастает формами. Выдаёт подробности неосторожными звуками и громкими словами. Колыхающийся полумрак сначала пронзает насквозь звук уверенных шагов, потом вспарывает высокая тощая фигура в чёрном свитере. Продюсер. Он поворачивается к полумраку, отдаёт приказ. Он говорит: — Пускай рекламный блок. Два громких хлопка в ладоши. Он вертит указательным пальцем над головой, отдавая немой приказ выдрессированной тьме. Вновь направляется в мою сторону. Полумрак приходит в движение, выплёвывая вслед маленького человека в наушниках. Обеими руками он прижимает планшет к груди. Вроде это называется органайзер. И человек, и то, что у него в руках. Но человеком его назвать сложно. Он более похож на чересчур доброжелательную дворнягу, которая падает на спину при виде любого прохожего, обратившего на неё внимание. Маленький человек уважительным поклоном встречает господина ведущего. Он с придыханием шепчет: — Вы великолепны. Мы всей семьёй смотрим «Правосудие и наказание». Мой сын мечтает о вашей карьере. Трясущаяся рука протягивает открытку. На обороте господин ведущий в мантии судьи держит на вытянутой руке небольшие весы. На одной чаше — горка кулачков с оттопыренным вверх большим пальцами. На другой чаше такие же кулачки большим пальцем указывали вниз. Из наушников звенит отборная ругань, но маленький человек не обращает внимание. Он — Моисей на горе Синай, и он ждёт свои скрижали. Маленький человек стягивает наушники, протягивает открытку ещё ближе. Он мямлит: — Пожалуйста. Господин ведущий, прищурившись и легонько придерживая очки, оставляет несколько небрежных росчерков. Резко отодвинувшись, озаряя пространство титульной улыбкой канала «Правосудие и наказание». В свете харизмы лицо маленького человека плавится и растекается в гримасе благоговейного восхищения. Высокие религиозные чувства ударом под дых выбивает наглый верещащий сопрано. Ведущий, он верещит: — Латте, придурок! Где мой ёбанный латте? Маленький человек бежит в темноту, ошпаренный горячим американо с сиропом досадной оплошности. Продюсер. На его худом лице смятая улыбка. Голубые глаза усеяны плотной капиллярной сеткой. Продюсер заметно нервничал. Он говорит: — Ты вообще понимаешь, что́ ты делаешь? Рейтинги падают. Твоё бездействие откровенно злит. — Дрожащие руки поочерёдно отправляют в рот со скоростью стрельбы пулемёта маленькие порции кофеина и канцерогенных смол. Он продолжает: — Ты же звезда! Я тебя создал и ты… ты… Вытянутая рука дрожью рисовала в воздухе хаотичные сизые зигзаги. Чёртов дым раздражает слизистую оболочку глаза, раздражает центр кашля, раздражает меня. Медитативное дыхание едва не сбивается. Продюсер продолжает: — В ответе передо мной, неблагодарная скотина. Ты даже представить себе не можешь, сколько денег вокруг тебя вращается. Сколько людей зарабатывают, и ты всё так просто сольёшь в унитаз? Не выйдет. Маленькая пластмассовая коробка белого цвета, на крышке красный цвет. Аптечка или очередное сюжетное задание, не знаю. Он аккуратно кладёт её рядом со мной. Он добавляет: — Надоест изображать просветлённого, можешь воспользоваться вот этим. Из тьмы звучит мягкий женский голос: — Рекламный блок, одна минута до конца. Смена персонажа. Эта «мантия справедливости», как они её называют, яркого фиолетового цвета, больше годится в реквизиты чёрнокожему певцу на лоурайдере, но никак не в королевские одеяния. Господин ведущий. Он находится в клетке со зверем, но никак не под деревом с Буддой. Ведущий говорит: — Я — всего лишь глас общественности. Не мне решать твою судьбу. Итак, о чём нам скажут телезрители на открытом портале голосования? Дубинка упёрлась мне в затылок, методично ускоряя ритм коротких слабых ударов. В другой руке планшет. Большой палец интенсивно елозит по дисплею. Контральто поднимается на одну октаву выше до меццо-сопрано, накаляя атмосферу. Ведущий говорит: — Слушай внимательно. Они дают тебе ровно одну минуту, чтобы ты прекратил свое циркачество, и даруют тебе помилование, если будешь просить пощады и пообещаешь соблюдать все каноны прогрессивного потребителя. Снова вдох на три сердечных удара и выдох на шесть. Гладкий хрусталь между ладонями продолжает набирать температуру. Снова молнией скользнула резиновая дубинка. Раскатившись глухим громом, вспышка мгновенно облизала всю мою голову. Эпицентр удара — затылок. Инерция впечатала лицо в ту самую пластмассовую коробку. В глазах резко потемнело, под горло подступил ком. Фикция, чуть реальнее, чем фантомные боли. Нельзя блевать, если в желудке последние пару дней ничего не было. Тошноты нет. Слуха нет, только бешено колотится сердце. Просветления нет. Я — насилие, которое порождает насилие. На дне аптечки короткое шило. Больной ублюдок, решил сыграть на инстинкте. Хорошая ставка. Либо он, либо я. Гладкий хрусталь в кулаке становится горячим. Ведущий. Он верещит, как хряк перед убоем. Его сопрано упирается в анатомический предел глотки, выше только звёзды. Планшет падает на пол. Стальные прутья за спиной выносят молчаливый вердикт. В вытянутых руках дрожит дубина. Когда собаке в морду тычут палкой, она будет бросаться на палку. Но никак не на руку, которая эту палку направляет. К сожалению для здоровяка, я не собака. И я выбиваю дубинку из его рук. В один рывок оказываюсь перед ним. Ближе только эта дерьмовая мантия. Жалящий удар. Шило пробивает мягкие жировые ткани перед нижней челюстью, пробивает гладкие мышцы языка, пробивает хрящевую ткань нёба. Ведущий рухнул на землю. Хватаясь за дыру в подбородке, отхаркиваясь кровью. Жалящий удар в шею рвёт сонную артерию. Лицо, руки, рубашка, всё оросила кровь. Удивительно, моя кровь, его кровь. Не отличишь. Из полумрака проступил череп, обтянутый кожей. Продюсер. Он стоял, скрестив руки на груди, цинично скалясь. Прижав наушник к уху, он спокойно отдаёт команду. Он говорит: — Срочно, выход обслуживающего персонала. Код красный. Павильон номер пять. Гладкий хрусталь в кулаке теряет температуру. Что же, даже холостым выстрелом можно убить. Я поддался. Камера номер один. Крупный план на глянцевую белую окружность, рассечённую чёрными жирными линиями разной длины. Самая длинная линия отбивает секунду. Крупный план на капельную камеру. Это пластмассовый цилиндр размером с большой палец. Он крепится сразу под пакетом с лекарственным средством и исполняет роль дозатора. Тяжёлая капля набирает массу в верхней части цилиндра. Снова крупный план на циферблат. Стрелка вновь отбивает секунду. Когда ты продолжительное время не видишь солнце, цифры на часах перестают показывать время суток. Тяжёлая капля падает на дно, уступая место новой капле. Когда ты под капельницей, цифры на часах показывают скорость подачи жидкости в макронаборе. Тридцать капель в минуту. Физраствор, смешанный с ненаркотическим анальгетиком. Производные пиразолона или на основе кеторолака. При этом ты чувствуешь эмоциональную подавленность, но не чувствуешь боли в привычном понимании этого слова. Ты чувствуешь, деструкцию девятого и десятого ребра, чувствуешь абсцесс мышечных волокон в бедре и в плечевых мышцах. Ты чувствуешь многочисленные мелкие и средние гематомы. Ты чувствуешь физическую ограниченность. Безуспешно пытаешься вдохнуть полную грудь или встать. Чувствуешь функциональную неполноценность. Я — человек-фарш. Моя супер способность — замарать руки злодея, если он вновь решит напасть. Ещё один катетер в нос. Концентратор кислорода, подаёт мне воздух более высокого качества, чем в помещении. Врачи называют эту тяжеленную и высокотехнологичную железку «аппарат ИВЛ». Ещё один катетер в мочевыводящем канале. Дренаж, отвод. Рядом чёрный дисплей транслирует основные показатели. Давление. Сердечный ритм. Состав крови. А эту штуку врачи называют «монитор пациента». Я — венец природы на иждивении у научного прогресса. Я открываю глаза. Камера номер один. Общий план. Сплошное полотно хаотичной серо-белой ряби. Белый шум. Для тех, кто смотрит снаружи. Внутри самая обычная палата, только на территории студии. Рядом сидит Ассистент. Она говорит: — Самоуверенный Ада́м. Отучить вас от войны так же невозможно, как отучить от занятий мастурбацией. В помещении заметно похолодало. От её улыбки или от голубых глаз, не знаю. Эдакая снежная королева, только в белом халате и шапочке. Тонкие пальцы раскрывают опухшую горячую лапу. Она вкладывает мне в ладонь что-то гладкое и круглое. Тонкие пальцы сжимают лапу в кулак. Она говорит: — Выпал, когда тебя без сознания сюда волокли. Теперь поспи ещё немного. Стена белого шума на мониторах с камеры номер один проваливается в интерьер палаты. А я проваливаюсь в небытие сна. Подсознание транслирует плотную маслянистую тьму. Тьма расходится кольцами, будто бы кто-то кинул в центр камень из внимания. Волны ударяются друг о друга, смешиваются в случайных комбинациях. Ещё немного внимания. Случайные волны становятся системой неслучайных явлений. Из центра масляной тьмы доносится еле слышимый скрежет. Ещё немного внимания, и скрежет становится похожим на карканье. Скрежет обретает форму слов. Голос говорит: — Силу победит только сила. Идею победит идея. Порядок победит другая форма порядка. Никак иначе. Если столкнуть два атома, будет взрыв, превышающий энергию двух атомов. Сколько энергии образуется, если столкнуть две Вселенные? Небытие заканчивается. Заканчивается снятой капельницей. Заканчивается резкой болью. Открываю глаза. Камера номер один. Крупный план. Голубые глаза навыкате. Тощие щёки впали ещё сильнее. Кожа ссохлась и будто бы готова лопнуть от любой неосторожной эмоции. Преждевременно состарится можно и за неделю. Продюсер. Он сидит на краю койки, что-то растирая между костлявых ладоней. Гладкий хрусталь в моей руке набирает температуру. Тепло разливается вдоль мышц, возвращая силы. Но я этого не показываю. И Продюсер говорит: — Скажи честно. Ты же сам ненавидишь их. Это великий труд. Всё их дерьмо, всю глупость, похоть, всю жестокость взять и вложить в актёров, чтобы потом вылить эту грязь обратно через экраны на их мерзкие рожи. А они будут только ржать и довольно чавкать и тащить в компанию такое же грязное бабло. Ты ненавидишь себя, потому что перестал различать, где твои желания, а где желания аудитории. Их же людьми можно назвать только анатомически. Дело вовсе не в деньгах. Я показываю им, кто они есть на самом деле. Гладкий хрусталь преодолевает планку температуры тела. Фиксирую легкое жжение в ладони. Тепло наполняет грудную клетку. Дыхание становится просторным. Продюсер. Он вынимает один конец провода из розетки. Второй конец отсоединяет от монитора пациента. Удав из плотной резины с медным скелетом обматывает мою шею смертельными кольцами. Один виток, еще один. Продюсер продолжает: — Их жизни бесполезны, как и жизни актёров, как и твоя жизнь. Удав накидывает еще пару витков. Выдавливаю из себя хрип. Я говорю: — Ты — псих. Покажи им другую сторону. Покажи других людей, стойких и сильных. Покажи людей с большой буквы. Колено упёрлось мне в грудь, удав неспешно затягивает кольца. За спиной Продюсера в полумраке проступают две фигуры. Фигуры неслучайных зрителей. Белая маска и чёрный клюв. Хрустальный шар в руке становится нестерпимо горячим. Но я все еще жду. И Продюсер продолжает. Он говорит: — Но у меня ничего бы не вышло. Однажды я встретил Бога в облике птицы, и он подарил мне знание и силу. Удав стягивает кольца ещё сильнее. Удав зафиксировал давление. Краски мира стремительно теряют контраст. Белая маска пожелтела от удивления, прорези на месте глаз и рта сделались круглыми. На открытой ладони Продюсера лежал маленький хрустальный шарик. Что же, только сила способна победить силу. Продюсер во многом прав, но в чем он точно заблуждался, так это во мне. Я знаю, чего я хочу на самом деле. С силой дёргаю удава на себя. Прижимаю голову продюсера к своей голове. Я говорю: — Ты всё создал сам. Что будет, если столкнуть две Вселенные? Сейчас проверим. И я поднимаю знамя. Я говорю: — Человек разрушает и создает, и только человеку под силу всё изменить. Мой раскалённый кулак-молот бьёт в его ладонь-наковальню, сталкивая две Вселенные, два эпицентра энергии, два хрустальных шара.