Неслучайный зритель

Общественное мнение — ещё одно оценочное суждение. Не более, чем нагромождение категорий, рейтингов, ротаций, статистических опросов среди таргет групп, среди абсолютного большинства и относительного меньшинства. Среди всей целевой аудитории. Рассказы о таких встречах у целевой аудитории в любую эпоху вызовут недоверие в лучшем случае. В худшем — насилие. Всё зависит от искушённости публики. Разница между одержимостью и душевной болезнью — всего лишь три сотни лет исторического хронометража. В будущем даже самым безобидным социальным экспериментам и культурным явлениям будут присваивать категории. Тяжкая выставка в художественной галерее. Эпатаж средней и лёгкой степени тяжести. Музыкальный пролапс. Групповое фотографирование. Больше нет врача и пациента. Больше нет полицейского и заключённого. Каждый получит свою уникальную и индивидуальную психопатологию, как глянцевый журнал тиражом в один экземпляр. На любом радиоканале тематики ретро в рекламном блоке вы никогда не услышите о выходе новой игровой консоли. На любом радиоканале тематики электронной танцевальной музыки вы никогда не услышите в рекламном блоке о лекарстве для повышения потенции. Физической, половой, эмоциональной, культурной. Решительно непонятно. И под простенькой упаковкой могут храниться не банальные таблетки-ингибиторы фосфодиэстеразы для полноценного стояка, — виагра — а самая настоящая панацея от смертного греха. Уныние. Любую неточность можно трактовать произвольно. Светлая просторная комната. Десять светодиодных ламп по периметру потолка создают правильное освещение для замурованных в тощий гипсокартон камер. Пять или семь, не знаю. Камера номер один — общий план. Круглый большой стол из бронированного стекла. Если верить рекламе производителя, то за крышкой такого стола можно смело прятаться от прямого ядерного удара. Цвет — кофе с молоком. Этакий монстр эклектики, призванный заполнить собой пустоту помещения. Камера номер два. Серо-зелёные глаза. Русые волосы. Крупный план на разглаженную носогубную складку, на белые зубы, на приподнятые веки. Гримаса добродушия. Моя гримаса. Настоящая или нет, уже давно не понять. Просто однажды утром ты стоишь перед зеркалом, вспоминаешь самые смешные шутки и понимаешь, что от настоящей улыбки остался только рабочий оскал. Это называется «профессиональная деформация». И я говорю: — Ну, в первую очередь — человек. Как минимум анатомически. Но для многих женщин понятие «женщина» — скорее отговорка или оправдание. Кому как удобней. Здесь нет ни капли иронии. Камера номер три. Жёлтые волосы. Жёлтые не как плотный яркий желток. Жёлтые — тусклые и грязноватые, как солома. На бледном лице — редкие алые помарки, оставшиеся от пубертатного периода. Что бы ни твердили в рекламных проспектах производители косметики и их подельники с высшим медицинским образованием, в конечном итоге их работа — сводить всю индивидуальную красоту женственного лица к среднему возрасту. Те, что моложе, выглядят старше. А те, что старше, выглядят моложе. Ассистент. Она говорит: — И вновь глупое снисхождение. Что же, неудивительно, что ты пользуешься популярностью у тех самых людей женского пола, для которых понятие женщина —скорее отговорка. Камера номер четыре фиксирует возню в полумраке коридора у первой двери. Мой взгляд — постоянная смена плана — камера номер три, затем камера номер четыре и вновь камера номер три, и Ассистент продолжает: — Женщине никогда не придёт в голову использовать атомный распад для создания бомбы. Это вовсе не означает, что женщина не сможет рассчитать массу оружейного плутония для выжигания пары миллионов жизней. Просто мы менее склонны к массовым убийствам. Оружие — это исключительно мужское развлечение, в то же время, как рождение детей — развлечение исключительно женское. Назовём это половой предрасположенностью. Возня в полумраке становится навязчивой мыслью, как невымытые должным образом руки или жирная чёрная муха на торте. Я всматриваюсь в полумрак. И Ассистент продолжает: — Половое поведение — вообще одна большая шутка. Моя любимая женская глупость. Все эти короткие юбки или облегающие платья, подчёркивающие достоинства и оттеняющие недостатки фигуры, мы надеваем, чтобы быть красивыми для собственного удовольствия. Или для единственного и неповторимого условного принца. Но никак не для серой, безликой массы прохожих мужиков. А сколько ненависти вызывает гражданин, откровенно пялящийся на стройные ноги в общественном транспорте? Ужас. Из возни проступают детали. Проступает высокая худощавая фигура, стоящая на коленях перед дверью в апартаменты Графини Жемчужной. Проступает припавшее к замочной скважине лицо. Проступают тёмные волосы и впалые щёки. Тонкие блестящие губы. Гигиеническая помада. Губы то растягиваются, то складываются в трубочку. Мистер Джинглс. Иногда несоответствие психологического возраста биологическому — это сорт защитной реакции на очередной кризис среднего возраста. А иногда это — симптом умственной отсталости. Вслушиваться вовсе необязательно, потому что я и так знаю, что он говорит, а говорит он постоянно. Губы вновь растягиваются и вновь сворачиваются в трубочку. Губы шепчут: — Еееее, бой. Камера номер три. Крупный план на слегка вздернутый уголок рта. На рельеф грудино-ключичной мышцы, придающий изящность шее, ещё эту мышцу принято называть сосцевидной. Крупный план на пульсацию сонной артерии, проступающей под тонкой бледной кожей. Ассистент. И я говорю: — Знаешь, а в тебе что-то есть. Брови складываются в скептический треугольник, и Ассистент отвечает: — Конечно, есть. Внутренние органы. Куда ты постоянно смотришь? Камера номер четыре продолжает детализировать возню в полумраке. Мистер Джинглс. Человек — обезжиренный творог. Он не стремится нарастить мышечную массу, он стремится беспощадно сжечь последние калории и методично выжать лишнюю воду. Левая рука упирается в дверь. Правая рука усиленно шарит в переднем кармане джинсовых штанов. Чешет яйца или что-то пытается найти, непонятно. А его губы продолжают шептать: — Еееее, бой. Давай, засунь в неё эту штуку. Я — родитель неразумного подростка, которого застукали за онанизмом. Смесь разочарования и небрежности. И я кричу: — Какого хера ты делаешь?! Мой голос проносится через плечо Ассистента, прямо по направлению ракурса камеры номер четыре. Через максимально детализированный полумрак со скоростью две тысячи километров в час. И отражается в обратную сторону тем же смыслом, но уже другим тембром. Более звонким, менее уверенным. Голосом Писаки: — Какого чёрта?! Отражается грохотом широких ступней, отягощённых лишним весом. Нарочито гневным криком, сквозь сбивчивую одышку, более похожим на собачий лай. Отражается голосом Пастыря: — Грязный содомит! Из-за двери с нарастающей громкостью доносится профессиональный стон Герцогини Жемчужной. Съёмки во время съёмок. Мистер Джинглс. Он стоит, скрючившись, прижимая одной рукой пах и второй безжалостно расстреливая указательным пальцем Писаку. Мистер Джинглс кричит ему: — Это не твоё дело, Бой! Закрой дверь с обратной стороны, Боооой! Камера номер четыре. Крупный план на напряжённое предплечье, на проступающий рельеф вздувшихся вен, на сжатые кулаки. Нас учат с самого рождения разумному и доброму столь неумело, что многим впоследствии даже необходим бог для того, чтобы понимать, что кошечке больно, когда её дергают за хвостик. Но иногда нас учат разумному и доброму столь бессмысленно и беспощадно, что дёргание кошечек за хвостик становится своеобразным сортом развлечения, эдакой отдушиной. Со временем подобные развлечения начинают сопровождаться звонким и плотным шлепком, который появляется после попадания кулака в живот. Сопровождаться клацаньем челюсти выбитой из суставной сумки. Сопровождаться протяжным стоном котика, масштабированного и усложнённого до уровня Писаки. Сопровождаться тем, что в реальном мире принято называть Мистер Джинглс. Потом всё утихает, но не потому, что заканчивается, а потому, что тонет в чём-то более плохом. Тонет в истошном вопле настоящего ужаса, выросшего из невнятного и испуганного женского голоса, выросшего из профессионального стона, доносившегося из-за двери в апартаменты Герцогини Жемчужной. Менеджеры, представляющие одну очень известную марку наручных часов, очень любят хвастаться низкой долей бракованных изделий на производстве, всего ноль целых четыре десятых процента. Но это не просто неисправные часы, ещё это — недовольный покупатель. Этот парень, получивший на время съёмок титул Герцога Жемчужного. Продукт удачной комбинации физических параметров и тренажерного зала. Настоящий везунчик. Перспективный молодой спортсмен. Подающий надежды полузащитник молодежной сборной. Непрошедший банальную медицинскую комиссию перед очередным сезоном. Кардиомегалия. Увеличение массы сердечной мышцы. В какой-то степени этот сорт профессиональной деформации объединяет спортсменов и алкоголиков. Когда ты много и усиленно тренируешься, сердечная мышца набирает массу и уплотняется. Ещё это называется «бычье сердце». Чаще всего это нормально. Но когда твою задницу держит стальной, холодной хваткой контракт и стройные сильные ноги Герцогини, твоё «бычье сердце» работает интенсивней, чем на финальном матче. Герцог Жемчужный. Этот красавчик оказался в той самой категории ноль целых четырех десятых процента от общего числа изделий. Принято считать, что упорство в спорте приносит победы. Но иногда упорство приводит к дисквалификации до следующего перерождения. Если ты не вошёл в спорт, значит, в тебя войдёт порно. Этакий лимб, где встречаются амбициозные изгои. Некоторые ждут там реванша, другие приходят заявить о себе. Герцог Жемчужный. Этот «Мистер Рекламная Мордашка». Когда ты выкладываешься на двести процентов, а в крови концентрация квебрахина такая, какую зоотехники используют для селекционных работ с крупными копытами животными. Твоё «бычье сердце» работает на износ. Мелкий дефект митрального клапана. Незаметный врождённый порок, с которым ты встретился бы только в старости. Сначала ставит точку на карьере спортсмена, а потом на твоём «бычьем сердце». И оно останавливается. Твоё «бычье сердце» не более, чем обычное червивое яблоко. Весом в девяносто килограмм, с массовой долей жира не более десяти процентов. Сильные руки диаметром бицепсов не менее тридцати сантиметров обмякают без сигналов из пьяного от гипоксии мозга и сгибаются в локтях. В блаженно-бессмысленных небесно-голубых глазах то ли ужас, то ли счастье. Непонятно. На лице гримаса то ли болезненная, то оргазмирующая. Тоже непонятно. Смертельная эрекция. Возрастные классификации для медиаконтента тонут, как булыжник в море, когда их применяют на практике. Плюс ноль и плюс шестнадцать, разница лишь в хронометраже и детализации сцен насилия. И ни в одной из категорий не покажут последствий. Будто бы все эти авиа- и автомобильные катастрофы, пулевые и ножевые ранения, механическая ампутация при несчастном случае и прочие физические увечья — это что-то вроде безболезненных брызг красных пикселей условной крови. И, конечно же, с обязательным сочувствием к жертве и осуждением жестокости. Будто бы дети — это такой сорт невинных людей, играющих в игру «Человечество» в деморежиме. Если в этом режиме умереть — очнёшься на предыдущем чекпоинте. Когда Адаму надоело смотреть мужские мыльные шоу про рыбалку и лепку из глины на канале «Семь дней» и надоели прямые трансляции с места встречи бога и его фанклубов на «Центральном Райском Телевидении», он купил два абонемента на закрытые показы авторских фильмов Сатаны. Плюс двадцать один. Никакого изгнания и никаких яблок. Банальная скука. Небесно-голубые глаза смотрят в никуда. Мутные, как стеклянный шарик, наподобие тех, которые взбалтывают аэрозоль ныне краски в баллончиках. Ещё про такие глаза говорят «как у мертвой рыбы». Глаза Герцога Жемчужного. Теперь уже бывшего. И я говорю то, что говорят все на шоу. Я говорю: — На шоу нет имён. Я не знаю его настоящего имени, офицер. Как и не знаю, кто этот человек вне съёмок. Следователь, этот крепкий мужик — анатомически правильный семьянин. Он записывает в блокнот мои показания, плечом прижимая телефон к уху. Его усталый взгляд дёргается между мной и блокнотом. Он заметно нервничает. Отдельные крупные капли холодного дождя падают на жидкие волосы, на лёгкий пиджак, на блокнот. Тушь чернил начинает плыть. Из трубки отдельными залпами слышны обрывки уверенного голоса: — …Компания не несёт ответственности… Крупные капли звонко шлёпают по холодному лицу мёртвого Герцога. Эдакая Белоснежка, которую не разбудит даже поцелуй заряженного дефибриллятора. Из трубки продолжают долетать обрывки фраз. Голос говорит: — …Соблюдение условий контракта… Крупные капли звонко шлёпают по моему лицу. С отчётливым контуром первых мимических морщин, но тёплому и живому лицу. Голос из трубки становится громким и знакомым. Голос говорит: — …Агенты страховой компании уже подготовили все соответствующие бумаги. Большой палец ведёт красную широкую полосу справа налево. Вызов завершён. Этот мужик, следователь, таких принято называть матёрыми, опустив голову, пялился на потухший экран. Моё лицо или лицо Герцога? Не имеет значения. На обоих — мёртвое безразличие. И я говорю: — Позвольте, угадаю. Он сказал вам, что все необходимые материалы и заявления уже отправили в участок, и полиции здесь больше нечего делать? Следователь. Он — помповый, восьмизарядный старина Remington 880, калибром двенадцать миллиметров. И он стреляет: — Да пошёл ты. Где-то высоко под стратосферой яркая электрическая вспышка разрывает тёмно-лиловую дисперсию туч. Где-то внизу, под самым носом, пластмассовая молния скрепляет воедино кромки чёрного полиэтиленового мешка. Дождь усиливается. Машина скорой помощи тихо удаляется смазанным красным светом от мокрых габаритных ламп, следом удаляются габаритные огни служебной машины следователя. Дождь снова усиливается. Где-то справа, на расстоянии десяти кубических метров дождевого потока, двое коротко стриженных дуболомов в синей мешковатой спецодежде, какая бывает у чуваков с заправки или санитаров, волочат ко второй машине скорой помощи безвольную куклу из плоти и крови, которую раньше звали Герцогиня Жемчужная. Она что-то бессвязно мычит. Её слова тонут то ли в слезах, то ли в дожде. Скорее и в том, и в другом в пропорции одна целая шестьдесят одна сотая. Их провожает Ассистент, затем направляется ко мне. Волосы спутаны и слиплись в отдельные тощие блестящие локоны, этакий милый мокрый котёнок. Она дрожит то ли от холода, то ли от адреналина. Глаза — гремучий коктейль из разочарования, страха и ненависти. Крепость — восемьдесят градусов. Перед употреблением посыпать края рюмки тростниковым сахаром и поджечь. Она говорит: — Среди перерождающихся принято всхлипывать о том, что в мире полно зла. Может быть, это не так. Может быть, его вовсе недостаточно, чтобы смыть этот засор в канализационной трубе под названием «культура буржуазного общества». Одно очень популярное женское издание проводило глобальный опрос среди своей целевой аудитории на тему «Кто такой настоящий мужчина, как он должен выглядеть и какими личными качествами должен обладать». И, несмотря на индивидуальные фантазии каждой отдельно взятой барышни-респондента о длине клинка, об умении складывать сонеты, породистости скакуна под задницей и о богатстве королевства, на общем плане стоял вполне себе зауряднейший самец вида homo sapiens, коего можно встретить в любом спальном районе. Единственным отличием будет лишь фасон и цвет сезонной одежды. Это — отражение пословицы «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты», отражающаяся в другой пословице: «Мы — то, что мы едим». Это означает, что, потребляя простой, однообразный, развлекательный контент в компании таких же «респондентов», глупо рассчитывать на нечто большее, чем усреднённые мечты. На большее, чем бутылку разбавленного концентрата жидкого мыла. И этот парень, этот собирательный образ всех разновидностей принцев из соседней панельной многоэтажки, обязательно бы снял свою тёплую и непромокаемую ветровку и, ни секунды не сомневаясь, согрел бы в объятиях промокшего котёнка, масштабированного и усложнённого до уровня Ассистента. В пятидесяти кубических метрах сплошного дождевого потока высокий силуэт скрывается за дверью пожарного выхода в здание телестудии. На секунду электрический свет из помещения рисует детали силуэта. Широкие плечи. Цвет — бордовый. Контрастные тёмные горизонтальные полосы. Я — ледокол. Иду сквозь сопротивление воды, сквозь сопротивление льда ожидания остаться с ней. Её ожидания. Именно поэтому я никогда и не пользовался популярностью среди женщин, для которых слово «женщина» означает в большей степени оправдание. В меньшей — половую принадлежность. Но в одном Ассистент права — шоу заходит слишком далеко. И вновь позиция отстающего. Отстающего в расстоянии. Отстающего во времени. Отстающего в понимании. И я бегу следом, что есть сил. Это похоже на собачьи бега, когда животные инстинктивно преследуют плюшевого кролика, закреплённого на специальной рельсе. Вся ирония в том, что бег может продолжаться бесконечно, пока оператор приманки, пока сама цель не решит стать пойманной. Дождь гремит о стальные листы пандуса. Затвердевшие от напряжения мышцы бедра и голени уменьшают скорость погони. Два широких шага, грубый шов сваренной стали. Ещё два широких шага и снова шов. Письменность. Это великое достижение ума имеет своё значение лишь в пределах определённого культурного слоя, для всего остального мира эти палочки и закорючки означают не более, чем набор чернильных разводов. «Вход только для технического персонала». Взгляд упирается в трафаретную кривую надпись, сделанную на тяжёлой стальной двери, сделанной в воротах, сделанных в ангаре для хранения съемочного реквизита и техники. Алиса в стране чудес. За одним исключением: я уже давно не юная нимфа, чтобы тянуть в рот красивые бутылочки с сомнительными зельями из лап всяких проходимцев во фраках. Принято говорить «ответ валяется под носом», это зеркальное отражение другой пословицы: «Если хочешь что-то спрятать, прячь на самом видном месте». Все эти метафоры — лишь зеркальные отражение мазохистской склонности человеческого ума усложнять путь к самому простому ответу. Простому, как деревянная квадратная шкатулка, лежащая перед дверью. На удивление теплая, почти горячая. Гладкие, отполированные грани согревают остывшие ладони. Широкий медный ключ плотно сидит в отверстии. Поворот отдаёт щёлкающим, механическим звуком где-то внутри шкатулки. На противоположной от ключа грани серебряная пластинка набирает скорость вращения. Дождь стихает, смыв остатки дневной трагедии. Когда ты ребёнок, в подарочной коробке хочешь найти то, что тебя обрадует. Когда ты взрослый, в подарочной коробке хочешь найти то, что тебя по-настоящему удивит. Ещё поворот. Серебряная пластина бешено вращается, щёлкающий звук становится вполне себе ощутимой вибрацией. Промокшая одежда неприятно липнет к разогретым погоней мышцам. Но это неважно. Ещё поворот. Шкатулка выпадает, оставляя между пальцами только причудливый винтажный ключ. Из грани, на которой раньше находилась серебряная пластина, теперь торчит самая настоящая воронья голова. Угрожающе распушив чёрные перья, она недовольно шипит: — Грубый мужлан, твоими руками только рельсы гнуть. — Голова многозначительно вздернула открытый клюв. Ворон продолжает: — Глупый перерождающийся, если бы ты знал, какое место скрыто под замочной скважиной. То был бы более аккуратен. Посмотри на ключ. Я — буддийский монах в медитации. Мой разум пуст. Моё внимание полностью принадлежит моменту. Лезвие ключа в белых, полупрозрачных разводах, какие бывают на плечах и головах памятников выдающимся людям. Ворон утвердительно кивает головой, он говорит: — Что же. Не могу сказать, что я от тебя в восторге, однако, взбодрил. Я — ребёнок, с недоверием и удивлением рассматриваю необычного огромного жука на палочке. Профессионально поставленный баритон комкается в полушёпот. Я растягиваюсь на мокром пандусе, чтобы лучше разглядеть эту странную комбинацию из дерева и плоти. Холодный металл на мгновение обжигает живот. Я говорю: — Как это рабо… Неоконченный вопрос сбивает карканье. И Ворон говорит: — Не думай о белой обезьяне. Наверное, это можно назвать опьянением от любознательности, и я говорю: — Как ты туда поместился? Как ты смог убежать, у тебя же… Вновь карканье, уже недовольное, сбивает вопрос. Ворон говорит: — Не думай о белой обезьяне. — Он поднимает клюв и тихо добавляет: — Эй, перерождающийся, наклонись чуть ближе, кое-что по секрету скажу. Лобная кость черепа способна выдержать давление двадцати килограмм, научно доказанный факт. Но от этого менее больно не становится. Тупой клюв скальным молотком альпиниста одним точным ударом выбивает вопросы. Оставляя после себя только ноющую боль абстинентного синдрома. И Ворон надменно говорит: — Что, что, что? Хочешь знать, как я сбежал? — Он небрежно махнул клювом в сторону двери. Ворон продолжает: — Я ухватился клювом за дождевую нить. Что здесь удивительного? Думаю, рассечение на твоем лбу более чем достаточное доказательство того, что я настоящий. Указательный палец ощупывает липкий теплый эпицентр боли чуть выше надбровной дуги. И Ворон продолжает: — Как видишь, я несколько стеснён в движениях.— Голова недовольно покачалась из стороны в сторону, он продолжает: — Я предлагаю тебе сделку. Освободишь меня, а взамен я расскажу тебе, как всё изменить. Самыми первыми животными, которых смог одомашнить человек, были вовсе не собаки, а блохи и вши. Самым первым историческим и культурным контентом, который создал человек, были вовсе не наскальные рисунки, а реклама. Слухи. И то, и другое, как и слова Ворона вызывают сомнение. И я говорю: — Разве твой друг не то же самое предлагает? Голова быстро завертела клювом, он говорит: — Нет. В первом случае шоу закончится, но остальной порядок вещей ни на йоту не изменится. Во втором случае шоу продолжится, но мир придёт в движение. Можешь не торопиться. И как это у вас принято, пооблизывать варианты со всех сторон. — Голова цинично сверкнула глазами. Он добавил: — Для выбора такого сорта требуется более драматическая обстановка. Вытяни руку и не дёргайся. Волна спазма вздёрнула вытянутую вверх птичью шею. Из открытого клюва вывалился тонкий длинный язык. Снова волна спазма. Из клокочущей глотки отчётливо поднимался ком. И снова волна. Спазм выталкивает на ладонь гладкий стеклянный шарик. Я внимательно разглядываю пепельно-серое содержимое шарика, еле заметно вращающееся внутри. Затем разглядываю матовые чёрные глаза птицы, холодные и глубокие, но настоящие и живые. Ворон вертит клювом. Он говорит: — Не думай о белой обезьяне. Что бы не говорили все эти духовные, медитативные практики об очищении ума от лишних мыслей, но упражнение «не думай о белой обезьяне» люди освоили отлично. Ирония в том, что чаще всего к этому фокусу прибегают не для тренировки концентрации внимания, а для того, чтобы откладывать решения на потом. Ещё это называют прокрастинацией. И Ворон говорит: — Пойдём внутрь. Покажу, как эта штука работает. Онемевшие от холода мышцы получают долгожданную команду на движение, сердце разгоняет насыщенную глюкозой кровь к периферии. В руках разливается пульсирующее тепло и покалывания. Где-то на расстоянии двух часовых поясов кромка солнечного диска рассекает горизонт. Где-то на расстоянии двух часовых поясов в обратную сторону вместо горизонта только чёрное полотно. Сейчас не раннее утро, но уже и не глубокая ночь, некое среднее значение, которое дон Хуан называл трещиной между мирами. Часы на запястье более прагматичные, они называют это «четыре часа двадцать две минуты до полудня». Сколько я пролежал на мокром пандусе, не знаю. И Ворон говорит: — Ах время, время. — Он щелкнул клювом, и цинично проклокотал: — Говорят, что вы, перерождающиеся, настолько его цените, что даже не знаете, на что его лучше всего потратить. Мир вокруг заметно теряет контраст. Резкий оранжевый свет от фонарного столба, тёмно-зелёные листья, бессмысленная палитра из припаркованных автомобилей. Всё тускнеет до серых полутонов и чёрных контуров. Наверное, именно так видят мир хищные животные. И Ворон говорит: — А ты в людей веришь? Ручка двери со скрипом подаётся вниз под моей ладонью. Толчок. Дверь со звоном ударяется об огнетушитель в углу. Тёплый, затхлый поток из помещения разбавляет прохладный и сладкий, ночной воздух. Я поднимаю шкатулку, разглядываю лоснящиеся перья. Я говорю: — Знаешь, да. Верю. Только в обыкновенных людей. Полных дерьма и детских комплексов. Когда ребёнок из любопытства вспарывает брюхо сказочному единорогу, он с недоумением наблюдает, как из него вываливаются кишки, вытекает кровь. В общем, всё то, что обеспечивает его жизнедеятельность. Резкое, клокочущее эхо режет пространство звоном циркулярной пилы. Ворон смеётся, он говорит: — Иди к зеркалам. Во тьме из-под уверенных шагов разлетается мелкий мусор сломанного реквизита. Электрический висельник под потолком. Тусклая лампочка мерно раскачивается из стороны в сторону. Вокруг кружат мотыльки. Медленно и грузно, будто бы тонут в мазуте. Растянутые ярко-красные тонкие губы. Длиннющий острый нос. Бледно-зелёные, болотного цвета волосы, скрывают лоб и глаза. Во всяком случае, то место, где они должны находиться анатомически. Вместо зубов — проём. Эта бледная рожа — некогда бывшая витрина и вход в аттракцион кривых зеркал. И я продолжаю: — А потом снисходит озарение, и ребёнок восклицает: «Так вот как всё это работает». И начинает расторопно запихивать всё, что вывалилось, обратно. Пытается всё исправить, но уже слишком поздно. Это происходит не только с верой в хороших и плохих людей, но и целой кучей других глупостей. Под ногами с треском лопаются слои специального безопасного стекла. Его обычно используют для сцен с каскадерами. Над головой — ряд пожелтевших гипсокартонных зубов. Время и складская пыль ничуть не хуже дыма сигаретных смол уничтожает циничный оскал. Впереди — аллея из хаотичных выпуклостей и прогибов из переплавленного пляжного песка высшей категории. Аллея кривых зеркал. И Ворон говорит: — А как насчет супергероев, в них веришь? В мифологии ацтеков есть божество Тескатлипока. Его изображают с зеркальным щитом, при помощи него бог Тескатлипока наблюдает за людьми. Мелкая голова, переходящая в непомерно растянутый выпуклый живот, переходящий в тонкие ноги. Именно таким увидел бы меня Тескатлипока, если бы его щит был кривым зеркалом. Прохожу дальше, к следующему отражению. Я говорю: — Конечно, верю. Когда-то мы приносили в жертву других людей в языческих пантеонах. Потом мы стали приносить в жертву себя во имя единого Бога Отца. Уголки губ расползлись в довольной ухмылке. В мифологии древних греков Нарцисс был влюблён в своё отражение. Гигантские глаза, растянутые уши, подбородок тупым треугольником вытянут вниз. Вся конструкция громоздится на тонкой шее. Именно таким увидел бы себя Нарцисс, если бы озёрная гладь была кривым зеркалом. Я продолжаю: — Теперь мы приносим в жертву деньги для мультивселенной Marvel и DC Comics. Не может же такое огромное количество людей ошибаться? Прохожу еще дальше. Довольная ухмылка растягивается ещё шире. Концентрация иронии в крови поднимается до отметки ноль целых трёх десятых промилле. Лёгкое опьянение. Ещё одно отражение. Ворон смеется. Он говорит: — Значит, и супер способности существуют? Вдоль спины по направлению вниз стекает усталость, стеклянный шар в руке набирает массу, становится коричневым и липким, маслянистым. Я смотрю на него, затем — на отражение. Я говорю: — Мои супер способности — это две руки, две ноги и одна голова. Супер заурядность или ультраобычность, можно называть это как угодно. Концентрация иронии в крови поднимается до нуля целых шести десятых промилле. Обычное гладкое зеркало отражает обычного человека или мои слова, не знаю. Я больше не хочу думать о белой обезьяне. Я устал думать о белой обезьяне. И я говорю: — Скука. Ворон смеётся отвратительным скрипучим смехом. И он говорит: — Это называется «уныние», бездарь. Вам, перерождающимся, лишь бы важности добавить, даже к таким мелочам. Просто перестань за ней наблюдать. Я — опытный патологоанатом, в тысячный раз вскрывающий человеческое тело. Своё тело. Жгучая боль в правом подреберье. Надрез ланцетом или хитином клюва. Неважно. Отражение в зеркале теряет человеческие очертания, становится более похожим на грязные разводы на лобовом стекле. Пару движений механических дворников — и ничего не останется. Только глаза. Распахнутые настежь и пустые. Глаза дохлой рыбы или Герцога Жемчужного. Скорее мои. И вновь надрез в правом подреберье. Если боль не может достучаться до рассудка, она достучится до инстинктов. Шаг в сторону. Глухой стук. Шкатулка падает напротив последнего зеркала, завершающего аллею тупиком. Снова шаг в сторону. Прижимаю свободную руку к ране. Я ору: — Какого черта ты делаешь?! Ещё шаг в сторону. Слабость в мышцах в мгновение пропадает, будто бы и не было. Будто бы не было и меня перед этим зеркалом. Ворон злобно клокочет. Он говорит: — Мне неинтересно ждать, пока ты вздрочнёшь на собственное несовершенство. — Злобный клёкот всё больше становится похожим на металлический звон, резкий и холодный. Он продолжает: — Постулат о том, что перерождающиеся — не более, чем песчинки для Вселенной, стал чуть ли не культурным достоянием. Банальное оправдание. Что сделала песчинка, чтобы её заметила Вселенная? Родилась, жила, оправдывалась и вновь переродилась. Пора идти дальше. Последнее зеркало. Смотрю на своё отражение. Смотрю в свои расширенные зрачки. Фиксирую тремор конечностей. Фиксирую учащенное дыхание, гиперпноэ. Фиксирую учащение сердцебиения. Эти симптомы возникают после физических нагрузок или во время панической атаки. В вязкой тишине монохромного мира я фиксирую тревогу. Вглядываюсь в ядовитый отблеск чёрных глаз. Вглядываюсь в очертания огромной птичьей тени на том месте, где должна просто отразиться небольшая воронья голова. Эпицентр тревоги. И ворон говорит: — А как же зло? В него веришь? Я смотрю на красные разводы свертывающейся крови на ладони. Смотрю в чёрные птичьи глаза. Я говорю: — Я верю в причину и мотивацию. Мир вокруг дёрнуло короткой рябью, серые оттенки вздрогнули. Судорожно посветлев, в ту же секунду стемнели на несколько тонов. Тень в Зазеркалье метнулась в сторону моего двойника, свалив его на пол. Скованные спазмом мышцы повалили на пол и меня вслед отражению. Холодный звон скрипучего голоса расходится в стороны. И ворон говорит тихо и спокойно, будто бы с неживым предметом. Будто бы ребенок, выносящий смертный приговор пластмассовой кукле. Он говорит: — Что же, к твоему сожалению, я не нуждаюсь ни в причине, ни в мотивации, чтобы вырвать твою глотку. Чёрная трёхпалая лапа обхватила шею моего двойника. Я вижу ужас в его глазах. Или в своих. С трудом поднимаюсь на локти, не сводя взгляда с отражения. Дыхание учащённое и поверхностное. Выплеск адреналина в кровь или первые симптомы гипоксии, неважно. Двойник в зеркале повторяет всё в точности за мной. И ворон продолжает: — Ну, песчинка, ты хотел, чтобы Вселенная обратила на тебя внимание? И что же ты сделаешь в её мёртвой хватке? Двойник в Зазеркалье вытягивает шею, пытаясь вдохнуть чуть больше. Пытается разжать неумолимо сжимающийся капкан на шее. Но воздуха становится всё меньше. В его ушах, в висках бешено колотилось сердце, сжигая последний кислород в крови. Я знаю, что он чувствует, потому что это чувствую я. Он тянется за выпавшим хрустальным шариком. Я тоже тянусь. В груди чуть ниже солнечного сплетения кристаллизуется и уплотняется самый древний из всех инстинктов. Война. И ворон продолжает: — Капля крови перерождающегося — самая мощная энергия, которая может быть в этом мире. Одна маленькая капля мощнее всего оружия, когда-либо изготовленного вами. Потому что любому достижению всегда предшествует кровь. Спазм отступает, уступая место контролю. Обжигающий гнев тонкими струями разливается по мышцам. Но уже слишком поздно. Двойник в Зазеркалье больше не сопротивляется. Он смотрит на меня. Его губы еле заметно произносят: — Пять. — Обратный отсчет. Произносят: — Четыре. — Полет в небытие. Произносят: — Три. — Проверьте надежность крепления багажа. Пристегните ремни безопасности. Произносят: — Два. Спасибо, что выбрали услуги нашей авиакомпании... Периферийного зрения больше нет, вместо него — сетка из мелких, лопающихся от напряжения капилляров. Ворон продолжает: — Но ты слишком скуп. Даже сейчас ты не готов и капли потратить для своего жалкого существования. Ты встретил неравного соперника и готов сдаться. Я убью тебя. Губы двойника произносят: — Один... Но это уже немеет значения. Война рвется изнутри. Хватаю край раны, из оставшихся сил дёргаю вверх, открывая путь тонкому алому роднику из глубины правого подреберья. Открываю путь потоку раскалённого металла. Из груди вырывается дикий крик. Крик, не способный удержать даже мощная трёхпалая лапа. Крик войны. Хрустальный шарик становится красным, невыносимо горячим, но я не разжимаю кулак. Удар. Хруст стекла. Сумбурный узор из трещин покрывает зеркало. Торжествующий смех — раскаты летнего грома. Смех Ворона, и он говорит: — Но иногда капли крови бывает мало, Прометей. Нужна жизнь. Чтобы всё изменить, ты должен поднять знамя. Вновь крик, более громкий и жестокий. Ещё удар. Отражение рассыпается на бетонном полумиллионом фрагментов битых версий. Птичья голова исчезает под полированной гранью. Остывающий гнев разливается по телу успокаивающим теплом. Фиксирую замедление сердцебиения и дыхания. Фиксирую зуд на месте рваной раны. Фиксирую сращивание мышечной ткани, жировой. Смыкание слоёв эпителия. Подбираю шкатулку. Прячу в карман винтажный ключ. Внимательно разглядываю замысловатый красно-синий узор. Крепко сжимаю в кулаке гладкий хрусталь. По мнению антропологов наиболее эндемичные человеческие популяции сохранили свою самобытность благодаря агрессивному поведению. Аборигены острова Сонтинель атакуют всех, кто высаживается на остров. Они обстреливают из своих примитивных луков современные корабли и вертолёты. Для коренного сонтинельца белый человек — скорее злое божество, чем такой же человек. Он не считает себя живым экспонатом в заповеднике. Он воин в мире духов. И он выпускает стрелу. Во Вселенной существует множество сортов жизни, для которых современная человеческая цивилизация не более, чем деревня Сонтенельцев в галактическом зоопарке. Современный дикарь с ядерной боеголовкой вместо каменного наконечника никогда не признает эти сорта жизни. Современный дикарь — это воин в мире злобных инопланетян. И пять мегатонн тротилового эквивалента, упакованного в обтекаемый металлический корпус, покидают пусковой шахту. Фиксирую хруст битого стекла. Фиксирую голос. Спокойный, низкий баритон. Безразличие. Цвет — белый. И голос говорит: — Всё-таки нашёл этого прохвоста. Хруст стекла стремительно пересекает зоны личного пространства. Но я продолжаю рассматривать узор на шкатулке. Хруст стекла останавливается в опасной близости. На расстоянии апперкота. И голос продолжает: — О чём вы говорили? Передо мной последнее зеркало. Прорези на месте глаз и рта слились в один тёмный овал. Пытаюсь разглядеть себя или своего двойника, хоть что-нибудь, что можно назвать местоимением «я». Но ничего подобного нет. Только бездна, усыпанная неисчислимыми звёздами. И я отвечаю так же спокойно: — Это не имеет значения. Когда все пять чувств исчерпывают лимит доверия, ты получаешь дозу просветления внутривенно. Я говорю: — Я знаю, что ты ищешь. Я помогу тебе, а взамен, ты освободишь Ворона. Я — статуэтка Девы Марии, в которой перевозят наркотики, святой ублюдок в гипсовой упаковке. Разглядываю детали по ту сторону зеркальной маски. Вот красный гигант дожигает последний водород, он скоро взорвется, оставив после себя или чёрную дыру или белого карлика. Вон пульсар. С ним ничего не случится, он будет мигать, пока Вселенная вновь не сожмётся в точку. Вот жёлтый карлик, которым принято называть солнце. И Маска говорит: — Ему не стоит доверять. Белая обезьяна мертва, о ней уже никто не подумает. И я отвечаю: — И это тоже не имеет значения.