Перед грозой

      Прадед их, Микола, в отрочестве еще на злато падок был — натерпелся и тягот, и побоев, и унижений. Он ведь кривой был, этот Микола, и многие считали его почти блаженным. Да только заблудился он однажды в лесу, древнем, как весь род Кощея, который обитал в лесном дворце. Плутал по тропам нехоженым, пока не наткнулся на самого Царя.       — Помилуй, батюшка, — упал на колени Микола, коснулся лбом земли. — Не хотел покой твой тревожить, случайно в угодья твои забрел!       Кощей, держа подстреленную птицу за шею, молчал, разглядывая прорехи на домотканой рубахе.       — Одежда твоя износилась давно, — сказал он, и от низкого размеренного голоса в лесу все притихло. — Вижу в сердце твоем жажду. Хочешь, дам тебе все? Злато, серебро, изумруды?       — А взамен? — поднял голову Микола.       — Силу вашего рода. Купаться станешь в достатке и почете, все пресмыкаться пред тобою будут, и род твой будет множиться и процветать — но взамен я возьму себе невесту из твоих потомков. Я приду за данью, когда возжелаю.       Никто не понимал, откуда взялось у Миколы, местного дурачка, столько серебра — сам он говорил, что нашел клад под сожженным молнией дубом в чаще. Разгулялся Микола с того дня на славу — перебрался из землянки в новенькую срубленную избу, взял в жены красавицу из соседней деревни, задарил ее мехами да цацками блескучими. А как родился первенец, Игнат, закатил пир такой, что вино лилось неделями, а местный скотник упился до смерти. Жили с тех пор только на широкую ногу, завели большое хозяйство, ни в чем себе не отказывали. Когда на свет появился правнук Ваня, Васькин сын, Миколы не было уже лет десять как. Хозяйство ширилось, рядом со старой избой срубили несколько новых — по количеству сыновей прадеда Миколы, и предупреждение его о Кощее переросло в предание. Поэтому появление самого лесного Царя грянуло громом. Настенька, развешивая выстиранное белье во дворе, обмерла и выронила из рук мокрую тряпку.       Кощея описывали всегда скелетом. Выбеленным на солнце, иссохшим остовом, однако перед ней, перепуганной, был человек — высокий, худощавый, белокожий, облаченный в нечто богатое, расшитое золотом и каменьями, блестящее поясом на солнце. Глаза у него были холодные и безжизненные, бледно-голубые, обжигающие, как вода в проруби. С коня он так и не слез, даже когда из избы вывалились вечно гостевавшие во главе с хозяином. Василий, вытащив из кармана кружевной платок, промокнул лоб и шею.       — Что угодно вам, с чем пожаловали? — просипел он, улыбаясь натужно.       Кощей обвел взором собравшихся:       — За данью своей пришел. Ждите сватов, беру в жены вашу младшую. Пусть проревется только в родительском гнезде, а после — чтоб ни слезинки.       Развернул гнедого да и пустил его почти шагом по дороге. Встречная ребятня смотрела, раззявив рты, собаки, которые обычно облаивали всех пришлых, забились по конурам и молчали, пока стук копыт не стих.       — Батюшка, неужто и правда меня сосватаете? — бросилась в ноги Настенька, бледнея с каждой минутой.       — Прости, доченька, не мой это уговор, но моя ноша, — вздохнул отец, поглаживая заплетенные пшеничные косы. — Так нужно. Да и сама разумей — стать женой самого Царя. Не каждой такое на роду написано…       Вернувшийся с охоты Ваня застал сестру в слезах в ее светлице. Настенька, тиская матушкин платок, растерла глаза до красноты.       — Сосватали меня, Ванюша, — сказала она, всхлипывая. — За Кощея! Со свету он меня сживет или в нечисть превратит болотную!       — Как же родитель наш позволил такое? — удивился тот, усаживаясь на край постели.       — Помнишь сказ деда о Кощее?.. Правда все! Явился он сам, лично, и не видать мне счастья теперь!       Настя плакала горько, навзрыд, Ваня гладил ее спину и молчал. Что тут скажешь? Он, разумеется, пошел к отцу потом, но тот ничего толком объяснить не смог — пил со звероловами, притащившими пушнину на приданое. Мать возилась у печи с невесткой, фыркала сконфуженно и отмалчивалась.       На следующий день явились сваты — лихие молодцы на конях, привезли богатые расшитые платки, расписной фарфор заморский, яства в меду да чего покрепче. Сдобренный Василий проводил всех в горницу, усадил за стол и закатил приветственный обед до следующего утра, пока мать складывала в сундук Настин новые сорочки.       Свадьбу справили через неделю, когда Настя уже свыклась с заточением в хоромах Царя. Весь вечер гости пили-ели, выкрикивали поздравления, только сама невеста была не больно радостна: вино из чаши едва пригубила, в рот ни крошки не взяла.       — Где ж жених? — хохотнула Марья, соседка. — Али передумал?       — Что ты, окстись! — возмутилась другая. — Наша Настенька краше всех в деревне, как такую паву и не взять в жены?       Звероловы тискали ляжки стряпухи Дуськи под столом, мельник с кузнецом пили наперегонки, Ванины старшие сестры жеманно отщипывали куски от пирога с рыбой и переглядывались с сыновьями скотника, матушка следила, чтобы кашу с уткой подали вовремя, как и ватрушки с киселем, отец был пьян давно — то ли с горя, то ли с радости, не разобрать. Ваня, наблюдая за этим мракобесием, сжимал кулаки и старался на Настю не смотреть. Все, и он в том числе, прекрасно понимали, чем грозит отказ от выполнения старого уговора — Рожаницы, приходившие к новорожденному и нарекавшие ему судьбу, могли прогневаться и не явиться, и дети, появившиеся на свет с этого момента, принадлежали бы нечистой силе. А двоюродные сестры были на сносях, упирались животами в крепкий дубовый стол. Настя становилась той жертвой, платой за благополучие, что спасала всех от неминуемых неудач.       Кощей явился ближе к ночи, волоча за рога тушу оленя, в груди которого торчала стрела с черным наконечником. Разом притихшие гости поднялись, уставившись на испачканные кровью руки в массивных перстнях.       — Задержался на охоте, — сказал Кощей, цепко рассматривая всех по очереди. — Чего же притихли? Свадьба у нас али похороны? Пойте, пляшите!       Собравшиеся потихоньку разморозились: девки начали перешептываться, хихикать, парни загудели басом, подливая винца, бабы из замужних затянули песни вполголоса. Настя, повинуясь обычаю, дрожащими руками опустила на голову севшего рядом с ней, во главе стола, Кощея венок из маков, васильков, ромашек. Такой же был и у нее, но если на девичьей макушке цветы смотрелись невинно, то Кощей голову держал так, будто не венком его одарили, а короной. Ему шло — васильки, ромашки, маки. Васильки оттеняли глаза, ромашки — белизну кожи, маки — жестко изогнутые яркие губы. Красота не имела пола, но обладала характером, и Кощеева фигура среди прочих выделялась величием и статностью. На него сложно было не смотреть, на него страшно было смотреть, но все смотрели украдкой, будто боясь быть пойманными.       Из вежливости, видимо, он поприсутствовал на собственной свадьбе. Дурак бы не заметил, что было ему скучно, и взор его искал что-то, за что можно зацепиться, и набрел на Ваню, который стиснул в руке чашу с вином. От взгляда этого, из-под бровей вразлет, он почувствовал себя таким уязвимым, что в висках застучало от прилившей крови. Среди толпы народа, в душной большой комнате он сидел будто голый.       — Что ж, — сказал Кощей, отодвигая свою чашу. — Пора и честь знать.       Матушка засуетилась, распахивая двери и расстилая за порогом рушник, пока чудом стоящий на ногах отец связывал руки молодых таким же вторым.       — Счастья вам, благополучия… Светлого пути, здоровых детей… — бормотал он, путаясь в пальцах.       Настя, бледная, как сама смерть, шагнула следом за мужем, и вместе они прошли до ожидавшего у ворот Кощеева жеребца. Рушник Кощей сдернул нетерпеливо, сбросил ему под копыта, Настю усадил спереди, а сам сел сзади. Натянул поводья, но выхватил среди хмельных гостей Ваню.       — Молодость и красота вянет быстро, — сказал он, и в руки Ване упал венок. — Пей, пока сладко.       Настя тоже глянула на брата, прощаясь, и вскоре гости вновь повалили к застолью. Над лесом висел юный прозрачный месяц. Ваня, опустившись на лавку, прижался лицом к пахнущим медом цветам и зажмурился, удерживая слезы. Настю любили все, но так, как он, — никто.       Девчушка тряслась листком на ветру. Исходивший от нее страх Кощей чувствовал густыми волнами, жадно впитывал его, втягивал носом цветочный запах от венка. Маки алели даже в сумерках на золоте волос. У Насти они были прямые, гладкие, а у брата ее, Вани, волнистые, более темные, цвета рассыпанного в подземелье лесного дворца золота. И взгляд они притягивали так же.       Кованые тяжелые ворота отворились со скрипом, он въехал во двор, спешился, передал поводья глухому и немому Луке-конюху, помог слезть Насте и взмахнул рукой в сторону входа:       — Проходи, осваивайся. Это и твой дом тоже. Марфушка покажет твои покои. Огромная просьба — меня без надобности не беспокоить. Все вопросы по возможности решай сама. Я нелюдим.       — Вы меня ведь в жены взяли, — заметила Настя, осматриваясь.       — Я забрал свою дань. Мне не нужен наследник — но если ты нагуляешь дитя от какого-нибудь пахаря, я против не буду. Будет твоя печаль и радость.       Настя, выпучив на него и без того огромные глазищи, открыла рот от изумления. Она-то, глупая, ждала брачной ночи, придумала, видать, как будет отбиваться или покончит с собой, чтобы не достаться чудовищу. Поэтому то, что чудовище отнеслось к ее ценности как женщины безразлично, даже холодно, поставило ее в тупик.       Марфушка, кухарка и хозяйка лесного дворца, древняя старуха в цветастом переднике, улыбнулась ласково, появляясь на пороге и подзывая к себе обескураженную девушку:       — Иди сюда, дитятко, иди! Не бойся, не обижу!       — Не боюсь я! — тряхнула головой Настя и зашагала вперед смелее. — Темно тут у вас…       Мало кто знал, что Марфушка была древнее, чем сама земля, на которой выстроили Кощеевы хоромы в несколько этажей, и пила кровь из младенцев ночами, иной раз сживая их со свету своей алчностью. Все знали, что ребенок, рожденный в поле — многих баб прихватывало во время покоса или сева, — не жилец. Кикиморы, бродящие поблизости, непременно захотят отведать свежей кровушки и явятся в безлунную ночь по душу новорожденного. И как ни молилась мать древнему богу-создателю, самому Роду, как ни шила куклы-обереги, ни разбрасывала полынь-траву — все равно приходила кикимора, стоило ей уснуть у колыбельки. И пила кровь — понемногу, по капельке, пока не выпивала всю.       От родной бабки-кикиморы, Марфушки, и досталась эта алчность Кощею. И алкать бы ему тело Настино, а чрез него и душу ее невинную и чистую, питаться ею, но выцепил его взор среди прочих Ванину кудрявую голову. Голубые глаза-василечки, с отливом в синеву у зрачка, ресницы девичьи, длиннющие, аккуратный нос, пухлые губы, ключицы в вырезе рубахи. Захотелось Кощею это сокровище себе, в руки, усадить в ногах своих, гладить золото его волос и любоваться — век, а может, дольше. Именно поэтому он и не выходил из леса столько — боялся, что ему кто-то понравится до чесотки в пальцах. Было же такое — и он любил, да так любил, как бабка-кикимора — до смерти, до последней капли теплой крови.       — Хорошенькая, — зашепелявила старуха, проводив новую хозяйку в ее комнату и явившись в большой зал, где Кощей сидел на троне, подперев подбородок рукой и слушая, что разузнали вещие вороны за день, облетая окрестности. — Кожа — что персик. Губки — малина. Можно мне куснуть разочек?..       — У тебя и зубов уж нет, — отозвался Кощей. — Не разрешу все равно. Потом, может быть.       Марфушка, пожевав пустым ртом, потащилась к себе — вышивать или штопать, читать с лучиной и беседовать с заглянувшей подружкой. Вороны раскаркались наперебой. Из их наблюдений Кощей узнал, что в болоте утонула корова и ее сожрал Болотник, мавки у опушки ночами водят хороводы такие, что мешают спать Лешему, Полуденницы набросились на парня в поле и едва не удушили его. Все как обычно.       — Видели, видели! — загорланили радостно. — Свадьбу Кощееву видели!       — Видели, видели! Как мельник с кузнецом подрался! Нос разбил — кр-р-ровищ-ща!       — Девки пели!       — Мельникова дочка рыбаку Антипу отдалась! Пр-р-рямо за околицей!       — Как мальчик златокудрый плакал — видели!       Кощей поднял голову:       — Плакал?       — Р-ревел! — защелкали клювы. — Сестрицу оплакивал! На тр-раве, у леса!       Кощей потер переносицу ногтем. Подумал, что глаза у Вани совсем чистые — небушко.       — За ним особенно присматривайте. Ясно?       Как и ожидалось, явился Ванюша, не прошло и трех дней. Настя обжиться еще не успела, но уже не шарахалась от любого стука и даже ужинать выходила в зал. Она как раз вышивала у себя, когда ворон, цепляя крыльями колонны, влетел в зал.       — Мальчишка! — прокаркал воодушевленно. — К нам скачет!       Кощей отмахнулся с досадой:       — Зачем орать прямо в ухо?.. Глупая птица.       Но сердце ударилось сильнее, чем обычно. Радостно.       Ваня шел в его руки — сам, осматривая балки над головой, которые облюбовали вороны. Подошел к Кощею и выдохнул с тревогой.       — Я пришел с предложением, — сказал. — В уговоре ведь значилось, что заберешь ты младшую из семьи? А что, если я останусь вместо Насти? Ее ты отпустишь. Сила рода останется здесь, вместе со мной.       Кощей видел, как бьется жилка на его виске. Слышал, как трепыхается бессильно сердце.       — Ты готов к заточению в глуши? — поинтересовался он. — Не по нраву тебе вольная жизнь? Хочешь прозябать в скуке и тоске, а следом чтоб и кости твои сгнили в мерзлой земле? Жаждешь стылого солнца над головой?       — Настю люблю. Ей такого не желаю.       — Как благородно! Только Настенька твоя поплачет о тебе, да быстро слезки ее высохнут, сосватают снова. Женское счастье — был бы милый рядом. А ты сгниешь в склепе заживо.       — Значит, сгнию. — Ваня облизнул губы нервно, и Кощей опустил глаза.       — И не жаль тебе себя? Молодость свою?       — Сами ведь говорили, что она быстро пройдет.       Кощей перевел взгляд на стоящего за спиной Вани Луку.       — Седлай коня, — произнес он. — Отвезешь родителям Ванюши подарочек от меня. Дочку их.       Ваня вздохнул облегченно и прерывисто, и Кощей добавил:       — А Марфушке нужно сказать, чтоб устроила гостя. Он у нас надолго.       В окно Ване было видно, как всадник исчезает за деревьями. Проститься с Настей не дали, сразу снарядили в путь-дорогу. А его отвели в крайние покои у башенки, откуда открывался вид на задний двор с прудом и садом. Комнаты были соединены аркой — спальня и маленькая библиотека. Хорошие комнаты, просторные, в неместном каком-то стиле, с витиеватыми узорами на стенах, кроватью с пологом, медвежьей шкурой на полу. Ваня прошелся от стены к стене, глянул на рукописные книги на полках. Где-то высоко, под крышей, завыл ветер — тоскливо и одиноко, в пруду что-то плеснуло.       — Если что-то понадобится — зови Марфушку.       Вздрогнув, Ваня обернулся: Кощей стоял в дверях, сложив руки на груди.       — Хорошо.       — Ужинаем в большом зале.       — Я понял.       — Можешь гулять по саду, но в лес — ни шагу.       Ваня отвернулся вновь к окну, и Кощей ушел, а подбитый мехом плащ скользил за ним по гладкому камню. Во дворце царила вечная стужа.