Перед грозой

      Холод пробирал до костей. Ваня, поглядев на растущий, потерявший прозрачность месяц, натянул еще одно одеяло поверх лоскутного и накрыл голову подушкой — от сумасшедших криков и хохота все нутро замирало. Еще накануне шныряющая повсеместно Марфушка сказала ему, что Кощей ждет гостей.       — Прознали про свадебку, — шепелявила беззубым ртом. — Хотят поздравить.       — Настя ведь не жена ему больше, — заметил Ваня.       — Не жана, — сощурила глазки-бусинки старуха. — Да только неважно это. Главное — пир на весь мир.       За пару дней Ваня освоился — изучил все этажи, кроме подвала, вечно запертого, сад, задний двор. Он не мог себе представить, что проведет здесь оставшуюся жизнь, — но нарушить данное обещание не мог тоже. Оставалось лишь привыкать и надеяться, что со временем Кощей разрешит ему видеться с семьей.       В доме было скучно. Он почитал, побродил по коридорам, потом спустился во двор и помог Луке почистить стойла в конюшне. Здоровенный горбатый бородач ворочал лопатой, как медведь вековые пни, весь в себе, в думах, и не будь он глух и нем, собеседник из него также не вышел бы.       До вечера Ваня занимал себя физической работой, помогая на кухне и во дворе, только чтоб не думать о своей участи, да и без дела сидеть он не привык. А вечером в дом начали стекаться гости — самые настоящие бесы, лесные, болотные твари, крылатые и хвостатые, тощие, как осинка, и раздутые, как утопленники. От многих несло за версту гнилью и сыростью, от кого-то — серой, и Ваня, налюбовавшись за процессией из окна, закрыл ставни. В комнате сразу стало темно, пришлось зажечь лампадку. Лег Ваня рано, но уснул за полночь, проворочавшись в думах, но после полуночи не прошло и часа, как весь дом содрогнулся от бесовского хохота и визга. Вскоре в дверь стукнулась Марфушка — как горох просыпала:       — Собирайся, мил дружок, гости тебя требуют!       — Зачем? — насторожился Ваня.       — Одевайся, одевайся. Да поскорее!       Кощей сидел как обычно во главе стола — длинного, застеленного белыми скатертями, заставленного яствами. Сам не ел, только вино пригубил. Рты вокруг чавкали, зубы отрывали мясо с костями, звенели чашки. Скатерть была заляпана жирными пятнами, жир стекал по лапам и когтям со свиных окороков, жаренной в сметане рыбы, набитых курагой куропаток и рябчиков. С блюда напротив глазами-сливами смотрел запеченный целиком молочный поросенок, рядом покоился на блюде лебедь и кусок парной телятины. Одну икру — осетровую, белужью, севрюжью, стерляжью, щучью, линевую — за вечер было не перепробовать простому люду, но нечисть сметала все, не разбирая, заедала студнями и кулебяками, запивала медом хмельным и киселями.       — А что ж ты, батюшка наш, слабину дал? — заорал с другого конца рогатый. — Девку не удержал, пожалел али как?       — Нашел покраше в роду их, — отозвался Кощей нехотя. — Силы в нем больше.       — Молодца приволок? — засуетился другой. — Покажи нам, что за мальчонка! Видеть хотим!       Черти бы не отстали, поэтому пришлось послать за Ваней, который в зал вошел гордо, задрав нос, хоть и ступил сначала с испугу назад. Гости заахали:       — Маков цвет! Лебедушка! А можно ли нам поглядеть, везде ли бела его кожа?       Кощей закрыл глаза, провел пальцами по шипам короны. Потом посмотрел на растерянного босого Ваню и кивнул. Тот, постояв, расстегнул рубаху, сбросил, стащил исподнее, переступил и остался стоять, распрямив плечи и пылая щеками. Взгляды гостей прилипли к белой коже, стекли похотливо к паху, к золотистым в нем завиткам, облизали ноги и ступни. Кощей, сначала скучающе рассматривающий, как по Ваниному телу рыскают жадные скрюченные пальцы, как щекочут бедра липкие языки, сжал подлокотники кресла так, что дерево затрещало.       — Пошли вон, — сказал негромко, но все, поджав хвосты, затихли. — Надоели вы.       — Батюшка, родимый…       — Вон пошли, я сказал!       Хвостатые, шипя, бросились к дверям, опрокидывая посуду. Когда выбежал последний, Кощей поднялся, снял меховой плащ и набросил на плечи дрожащего Вани. Тот, сверкнув глазами как дикий зверек, плащ скинул, подхватил с пола свои вещи и зашагал к выходу.       — Я тебя разве отпускал? — удивился Кощей.       Обернувшись, Ваня сказал:       — Я обещал, что останусь в доме. Но ваши прихоти мне исполнять незачем.       — Ты только что разделся по моей прихоти.       — Не по вашей. Если бы я этого не сделал, они бы раздели меня сами.       Ушел.       Кощей, сев на скамью, потянулся к первому попавшемуся бокалу с вином.       — Рученьки жжет золото твое? — хихикнула откуда-то Марфушка.       — А кому оно не жжет? Большое золото всегда добывается страданиями, стяжательством, плутовством да кровью.       — А это? Плутовством али кровью?       Кощей вздохнул:       — А это я не знаю чем. Заперто оно на семь замков, и ключа от них нет.       В глуши, в орешнике, трещали воробьиные стайки — громко, восторженно, предрекая грозу. Кощей глянул на небо — небо потемнело, заволоклось комьями сизых туч. Душно было в небе, душно на земле, душно в душе его. Сердце распирало клетку из ребер, рвалось наружу, просилось на волю к живому, к жизни. Где-то совсем рядом промелькнула тень, хрустнула ветка, и Кощей, развернувшись, дернулся за ней. Оленя он нагнал у родника, вскинул лук, но стрелу пустить не успел. Зверь скрылся в чаще, и догнать его уже было невозможно.       Значит, сегодня без ужина.       — Потерпишь, — сказал он лижущей ноги Тьме, что так любила составлять ему компанию во время охоты.       Тьма, пока покорная, отхлынула к роднику, свернулась клубком меж камней, но продолжала наблюдать за ним, щуря россыпь алых зрачков, раскатившихся рябиновыми бусами.       Над головой громыхнуло, и следом большими и тяжелыми каплями хлынул дождь. Шел он, как обычно после зноя, недолго, прекратившись, когда Кощей вышел с другой стороны леса к полю. Чуть дальше, у горизонта, была земля жителей деревни, а здесь, у кромки леса, пышно, полосами цвели маки. Сбросив лук и колчан, Кощей опустился на влажную траву и упал на спину, вглядываясь в расползающиеся тучи. Маки, прибитые дождем, поднимали головки.       Картина, представшая его взору вчера ночью в зале, не шла из памяти. Много было красивых девок и парней в деревне, Ваня среди них внешностью не выделялся, такой же голубоглазый и златокудрый. Кощей бывал в разных местах, видел всякое — и рабов-мулатов с кожей, натертой маслами-благовониями, и узкоглазых и тонкогубых, и бледных, как снег в тени сосны, и поцелованных солнцем в россыпи рыжих веснушек. Заморских дев невиданной красоты, за которых бились насмерть, питая кровью врага свое будущее потомство. Дело было не во внешности. Сам по себе Ваня, чистый, студеный, острый, влек к себе Кощеевы думы.       Кощей покрутил в пальцах сорванный цветок — его жалко не было. А вот мальчишку, что постигнет та же участь, отчего-то да.       Гроза успокоилась, и Ваня слез с подоконника, высмотрев въезжающего в ворота всадника. С владельцем дома встречаться совсем не хотелось, и он отправился в дальние покои, туда, где еще не был. Марфушка увязалась было следом, но ее окликнул Кощей.       Анфилада темных комнат завершилась длинным светлым залом со множеством стрельчатых мозаичных окон. Вдоль одной из стен тянулись накрытые белыми простынями фигуры. Сдернув с крайней, Ваня увидел выдолбленного из дерева идола с разинутым ртом, одного из тех, что раньше стояли на капище Чернобога. То, что это был именно тот идол, сомнений не вызывало, ведь на сложенных на груди руках его запеклась черным жертвенная кровь. Подняв покрывало с брезгливостью, Ваня вернул его на прежнее место. Чуть дальше, в углу того же зала, стояли просторные клети, внутри которых сидели птицы: совсем мелкие галки, сойки, сычи и даже нахохлившийся филин.       — Бедные вы птахи, — произнес Ваня, касаясь ржавого железа.       Вернувшись к ужину из своего путешествия, он глянул на как всегда отстраненного Кощея. Сидели они по разные стороны длинного стола.       — Это ваши птицы там, в белой комнате?       Кощей перестал выводить ногтем узоры в рассыпанной соли.       — Можно сказать. Это мои… должники. Разбойники, убийцы, воры. Те, кто брал что-то, не отдавая взамен, и теперь находится в моем услужении.       — Значит, я здесь не один пленник, — сказал Ваня, а Кощей посмотрел цепко, сквозь него и одновременно внутрь, в душу.       — Ты свободен, сокол мой, как ветер, — произнес. — Только в пределах моих владений.       Марфушка хихикнула, подавилась костью и заперхала. Ваня долго всматривался в немигающие глаза Царя, пытаясь различить хоть какую-то эмоцию, но не сумел.