Перед грозой

      Метель выла, забивала глаза колючим снегом, крутила вихрями путь. Бесы, один другого меньше, увязавшиеся было следом, отстали, остались в поле. У Ваниной избы Кощей спешился, кинул поводья выбежавшему мальчишке:       — Головой за него ответишь.       Мальчишка, глянувший на красавца гнедого со страхом и восхищением, кивнул. В чистой горнице пахло свежеиспеченным хлебом и пряжей. Такого, как он, гостя не ждал никто, поэтому все сидящие за столом повскакивали, бабы заохали, пороняли вышивку и плетение. Вместе с Кощеем в натопленную избу влетела метель, скинула с лавки чей-то цветастый платок, сыпанула снега в стоявшие у печи валенки.       — С чем пожаловал, батюшка наш? — сощурился хозяин, подкручивая усы. — Али мы не сполна откупились?       — Передо мной сполна, — сказал Кощей, находя взглядом Настю. — А перед Ваней — нет.       Он все же, подбирая нужные, правильные слова, сумел описать, что произошло. Постарался не приказывать, не дерзить, не стращать, а… попросить:       — Если дорог он вам, если кто-то из вас решится на такое… Найдется ли среди вас сердце настолько большое и любящее?       Мать, причитая, опустилась на лавку, глянула на самого младшего ребенка, цеплявшегося за юбку, и отвела глаза. Отец крякнул, отвернулся, сестры переглядывались, но тоже молчали. Кощей повернулся к Насте.       — Я… Я люблю его, больше всего на свете люблю! — заревела та, размазывая по лицу слезы выпачканными в муке руками. — Но сосватали меня уже, не могу я!       Кощей рванулся к ней, но спохватился, опустил занесенную руку. Рукав его дернули вниз, и он увидел девчонку лет семи, курносую и рябую, чем-то похожую на Ваню.       — Заберите меня, дяденька, — сказала она. — Я племяшка евоная. Меня Ванька на речку водил, мы с ним раков ловили и стрекозок.       Столпившиеся стояли, обмерев: если бы Кощей сказал, что уводит девчонку, никто бы не воспротивился, не смогли бы — все потонуло б в снежной мгле, чрез которую в деревню заползла бы и Тьма. И тогда не осталось бы ни души, ни старых, ни молодых. Никого.       — Ты хоть знаешь, что с тобою сделается, если я тебя заберу? — спросил Кощей серьезно.       Девчонка пожала плечами:       — Помру? Так ничего. Тятька и так говорит, что я немочь.       — Глупости он говорит, — вздохнул Кощей. — Иди к мамке.       Наклонился, поцеловал рябой лоб, передавая часть своего вечного здравия в благодарность, и зашагал к выходу. У дверей оглядел всех, запоминая лицо каждого, и вышел.       До вечера он объехал каждый дом в деревне, и никто не согласился принести себя в жертву.       — Пойми ты, Царь, — боязливо озираясь на стоящую у избы бабку свою, сказал кузнец. — Ладно подохнуть — все мы из праха, все под небом ходим, но чтоб навьей стать… Ты уж прости, батюшка, но душу свою, хоть и грешную, губить никто не станет.       Обратно Кощей ехал, когда буран утих. Ночь стояла чистая и лунная, звенящая жизнью и тоской. Проезжая лесом, Кощей остановился у ручья. Меж камней зарябило ярко-алым — зажглись паучьи глазки пробудившейся Тьмы.       — Будь проклята, — сказал он. — Все семя твое гнилое, нет в нем ни чести, ни величия.       — Не передумал еще? — хихикнула та.       — И не передумаю. Бывай, не приду боле.       Приехав, он сразу спустился в подземелье, сел у сундука, зачерпнул горсть самоцветов. Всмотрелся в переливы граней, затем размахнулся и с силой зашвырнул в темноту. Опустил крышку — крышка не закрывалась.       — Будь проклято это золото! — он стукнул по ней, ломая ногти. — Будь все проклято!       Железка, торчащая у скважины для ключа, распорола ладонь, но Кощей этого не заметил. Так и оставив сундук открытым, он поднялся наверх, в покои, к Ване.       — Что мне делать без тебя? — спросил, поглаживая холодную щеку. — Вот не знал бы тебя вовек, не видел бы глаз твоих, не помнил тепла твоего, голоса. Как ты там, душа моя? И не расскажешь теперь ни о чем, не поведаешь, не рассмешишь меня, чудище лесное бессердечное… Да только есть сердце у меня, Ванечка, есть, иначе что у меня в груди так рвется и трепыхается, как птица в силках?.. Холодные руки у тебя. Как согреть их? Хоть разок бы еще тебя увидеть, послушать…       Он бы забрал ее. Ту, курносую. Он бы и младенца забрал не глядючи, но Ваня, прознав, какой ценой выкуплен, его бы точно возненавидел.       Марфушка, заливаясь жалостливыми слезами, приказала воронам разыскать змея. Вытащенный из-под бабы Огнедар не слишком обрадовался приглашению, но примчался немедля.       — Это кто воет? — насторожился он, ступая босыми ногами по ковру. — Неужто?..       — Всю ночь, силушек нет моих никаких, — всхлипнула старуха, вынимая из кармана замусоленный платок. — Не могу слышать, жалко мне его… И Ванюшку жалко!       Змей вошел, глянул на Кощея, потерявшего всякий человеческий образ, и все понял. Сидел с ним долго, бормоча успокаивающе, и мягко, как умел, гладил по спине. Задумался крепко, когда на кровать к Ване забрался медвежонок.       — Погоди, не реви, — сощурился он. — Дареный он?       — Кто? — спросил Кощей тихо.       — Медведь. В дар он тебе достался, куплен, найден?       — В дар. Медведица привела, сказала…       — Вот и жертва твоя добровольная.       Марфушка, стоя в дверях, разревелась пуще прежнего — то ли с горя, то ли с радости.       В первый раз Ваня проснулся у болот под низкий, бухающий вой выпи. Или то ветер гудел или кто-то другой выл?       Как он оказался здесь — не помнил, как и того, что произошло до этого.       — Вставай, до рассвета недалече, — сказал вдруг детский голосок рядом, и он увидел светловолосую девочку в одной простой рубахе и босую. Ноги ее, измазанные в иле, синие до колена, как у мертвеца, были исколоты и изрезаны осокой и камнями.       — Как я тут очутился? — спросил Ваня, вставая и отряхиваясь.       — Меж мирами ты лежишь, — сказала она. — Спишь и не ведаешь, что обменяли тебя, душу невинную привели в откуп. Иди за огоньком и выйдешь отсюда.       Из камышей тотчас выплеснулся желтый огонек, бродячая душа, какие завлекали путников на болота летними ночами. Покружил над Ваниной головой, метнулся вперед и замер, ожидая его. Ваня, оглядываясь на незнакомку, поспешил за ним. Видать, ведьмы снова пакость учинили, забросили его неведомо куда и теперь покатываются со смеху, наблюдая. Кощей, конечно, разозлится, но и поделом им будет, меру тоже надо знать.       Огонек выплясывал среди деревьев, высокой, по пояс, травы, Ваня шел за ним, стараясь не смотреть по сторонам. Было страшно, как тогда ночью, когда его едва не утопила мавка. За спиной что-то ухало, скрипуче хихикало иногда, топало след в след. У невесть откуда взявшегося сруба колодца впереди землю сплошь укрывали клубки спутавшихся змей.       — Ванечка! — позвал внезапно Кощеев голос у границы с лесом, где репьи хватались за одежду. — Ты не туда свернул, душа моя, нам в другую сторону.       Ваня радостно обернулся, хотел было пойти обратно, но никого не увидел. Кощей бы не стал его звать — сразу бы вцепился в загривок и отволок, как щенка, подальше отсюда.       — Не знаю, кто ты, но с тобой идти не стану, — сказал Ваня.       После этого — как отшибло. Он провалился в темноту и проснулся второй раз, на застеленной кровати. Рядом на полу, вытянув длинные ноги, сидел змей, выпуская из трубки колечки синеватого дыма.       — А где Кощей? — спросил Ваня, с трудом усаживаясь и снова откидываясь на постель — перед глазами все замельтешило.       — Отправил на кухню, — сощурился змей. — Быстро ты дошел. Многие в болотах так и плутают.       — А что за девочка такая была? Ведьма?       Огнедар выдохнул облачко дыма, и сквозь него блеснули алым зрачки.       — А ты не понял? Смерть то была твоя, Ванюша. Мы тебя обменяли на другую душу, которая и рада была тебя спасти — самый верный друг теперь твой и спутник, на века. Если захочешь тут остаться.       Он поманил кого-то пальцем, и Ваня увидел Мишку. Обычного, привычного, доброго Мишку, который немедленно забрался на кровать и принялся облизывать его лицо. Ничего в нем не изменилось, только в глазках-пуговках понемногу разгорался алым зрачок, как и у змея, глядящего на это все со спокойной снисходительностью.       Когда в кухню вошел Ваня, Марфушка ойкнула и осела на лавку, но сразу подхватилась и засеменила к выходу, бормоча что-то о дворе, который нужно подмести. Кощей, отставив чайную чашку с голубой каймой, тоже встал и стоял так, пока Ваня сам не приблизился.       — Зря я тебя не послушал, — сказал Ваня, касаясь родинки под бледно-голубым, почти бесцветным глазом. И как он раньше ее не замечал?       — Ты меня никогда не слушаешь, — ответил Кощей.       — Не обещаю исправиться. Но попробовать хоть можно?       — Было бы грустно, если б ты не попробовал.       — Мишку жалко.       — Он был рад помочь.       — Надеюсь, ты не…       — Нет, семья твоя не знает.       — Иначе бы Настя…       — Да. Поэтому и не стал говорить. Она бы обязательно захотела тебя вытащить.       Ваня, зажмурившись, как тогда, в первый раз, огладил соболий мех на воротнике Кощеева плаща, чуть потянул на себя и прижался губами к губам. Зарылся следом в гладкие волосы, прильнул всем телом и куснул, ощущая на языке соленую и густую, расползшуюся мокрым железом, кровь.       — Это можно было сделать иначе, — сказал Кощей, оторвавшись, но Ваня утянул его в новый поцелуй, более настойчивый.       Во двор вышли спустя четверть часа. Уставившись на тающие на солнце сосульки, Ваня удивленно заморгал.       — Возрадуйся, Лель, дитя весны! — сказал Кощей. — Долго же ты спал.       Вся его фигура, прежде твердая, непреклонная, излучала странную неуверенность. Руки он держал при себе, у груди, сцепленными в замок, глаза отводил и на Ваню смотрел урывками. Ваня, посмотрев на него долгим взглядом, рассмеялся, притянул к себе и стиснул так, что затрещали кости.       — Не денусь я никуда! — воскликнул он. — Твой я, твой! Чего стоишь, как столб соляной, али не скучал по мне?       Вверху, над головой, хлопнули ставни — змей, наблюдавший за ними, скользнул искристой лентой на крышу, а с нее на печную трубу да и пропал среди молочно-белых пушистых облаков. На улице стоял март. Хотелось больше солнца, больше любви и настоящего, живого чувства. Как у этих двоих.