Перед грозой

      Про Лихо Кощей думал-думал, да забыл все равно — судьбы не миновать, как ни старайся.       Снег выпал рано, накрыл палые листья, растянулся пушистой ватой по сосновым лапам. Кощей, рассматривая прыгающих в саду по веткам рябины снегирей, услышал, как сзади кто-то подбирается. Дождался, когда шаги стихнут, и повернулся внезапно к Ване, опрокидывая его на спину в снег.       — Напугать хотел! — воскликнул тот, отмахиваясь шапкой. — Ну тебя!       — Ты же человеком пахнешь, Ванечка, вот и не выходит, за версту чую.       — Эка невидаль, прям как Мишка мой. Ничего не спрятать от него, сахар из мешка вечно ворует…       Прервавшись на полуслове, Ваня нахмурился, делая лицо серьезное и непреклонное, а потом вдруг загреб рукавицей снег и сунул за меховой Кощеев воротник. Вырвался и, хохоча, побежал обратно к дому. Нагнать его удалось у входа, и вдвоем они сшибли с ног Марфушку, которая шла в сад с узелком моченых ржаных корок.       — Вот же кони! — расфыркалась она, когда ее поставили на ноги. — Чуть не убили насмерть старушку немощную!       — Зачем тебе хлеб, бабка? — спросил Ваня, стряхивая с ее полушубка снег.       — Птиц кормить, соколик. Мы вот находим себе пропитание, кошка любая, собака — тоже. А им, бедным, податься куда в стужу?       Марфушка заковыляла дальше, а Ваня, сбросив тулуп, понесся на кухоньку, ставить самовар. В небольшом, побеленном по-старинному помещении с большой печью и дубовым столом было натоплено, как в бане. Ваня пристрастился пить чай именно здесь, среди глинянных горшков и казанков, где по углам хоронились тени и пахло высушенными травами. Он любил сидеть тут долго, прислушиваясь к треску поленьев в печи, часто допоздна, засыпая на Кощеевом остром плече, и тогда Марфушка начинала ворчать, мол, уморили ребенка, давно в кровать пора.       Самовар распыхтелся, и Ваня налил в расписные голубые чашки крепкий чай. Из блюдца, как это было принято у них в семье, он пить не любил.       Марфушкина подружка, кикимора с болот, на днях притащила облезлую кошку, нашла в поле. Видать, погнали ее собаки за околицу, да там и осталась. И околела б, если бы не вездесущая нечисть. Кикимора болотная, насосавшись свежей младенческой крови, была в хорошем расположении духа и пожалела животину.       — Давай оставим котеньку! — разнылась Марфушка, искупав кошку в тазу. — Песенки петь нам станет у печи!       Кощей рукой махнул — старый что малый, пусть тешится. Кошку назвали Глашкой, и она гоняла медвежонка на правах старшей, забирая у того самые крупные куски из миски, не обращая внимания на шныряющих повсюду мышей.       Кощей подвинул к себе чашку, отвел с Ваниного лба золотой завиток. Кошка, мурча заранее, еще на ходу, влезла тому на колени. Ваня погладил ее, улыбнулся и посмотрел на Кощея вопросительно.       — Опять будешь уговаривать? — спросил.       Кощей все чаще возвращался к разговору о том, что пора бы Ване и решение принимать — оставаться ему человеком или оставаться с ним, с Кощеем, доколе смерть не заберет кого-то из них.       — Боюсь, кабы не случилось чего, — признался Кощей.       Ваня вздохнул, положил ему на блюдце отпиленный от «сахарной головы» кусок.       — Что со мной может стрястись, ежели ты все время рядом? — проговорил он. — Принял я давно решение, сам знаешь. Хочу еще немного человеком побыть, до весны хоть.       И надо было Кощею настоять на своем, но он промолчал, глядя, как сыто щурит глаза пригревшаяся кошка.       В зимний вечер, в полнолуние, прилетели ведьмы, нагие и в стужу, с инеем на ресницах. На сей раз со свитой из молодых, народившихся поздней осенью бесенят, мелких, как зайцы, и таких же шустрых.       — Приветствуем тебя, Царь! — восклицали ведьмы, по очереди целуя его в щеку ледяными губами. — И тебя, Царевич ясноокий!       Ваня, терпеливо сносивший приветствия, блеснул глазами озорно и шепнул ему на ухо:       — А чего они кошку не целуют? Она тоже домочадец!       Кошка, намыв лапой усы, потрусила в кухню, отмахиваясь от приставших бесенят хвостом.       Полились вина и мед хмельной, заголосили луженые глотки, захлопали ладоши:       — Кумара       Них, них, запалам, бада,       Эшехомо, лаваса, шиббода.       Кумага       А. а. а. — о. о. о. — i. i. i. — э. э. э.       у. у. у. — е. е. е.       Ла, ла, соб, ли, ли соб, лу лу соб!       Жунжан       Вихада, ксара, гуятун, гуятун       Лифа пррадда, гуятун, гуятун.       Наппалим, ваишба, бухтара.       Мазитан, руахан, гуятун.       Жунжан       Яндра, кулайнеми, яндра.       Яндра! *       Ваня относился к их присутствию как к неизбежному злу — глупо было жаловаться на мучную пыль, полюбив мельника. За столом, помня наказ, не ел и пил только вино обычное, не заговоренное. Вскоре его увлекли в хоровод за колоннами, а Кощей, внимательно следя, чтобы не озоровали снова дочери Тьмы, не заметил стоящего рядом кубка, двинул локтем и опрокинул на рукав.       — Дозволь помогу, батюшка! — немедленно подскочила ведьма с платком в руке.       Кощей платок выдрал из ее ладони, смахнул капли с рубашки и бросил обратно, запоздало ощущая, как палец кольнуло.       — Уморили! — вздохнул Ваня, падая рядом на стул.       Кощей поднес руку к самым глазам — на указательном пальце выступила бисеринка крови. В груди похолодело. Кубок он так и не перехватил — Ваня, хлебнув своего, не заговоренного вина, уронил его сам.       — Поделом тебе, Царь! — завопила та самая ведьма, подсунувшая платок. — Неразумна зверушка твоя, а я обид не прощаю! Помнит пусть Машку-колдовку, и ты навек запомни!       Прочие ведьмы, затихнув, побледнели, а Машка, бросившись к выходу, насилу спаслась от кинувшейся следом Марфушки, которая в этот миг напомнила взъерошенную злую птицу.       Воронье раскаркалось, улетая прочь в распахнутые двери, ведьмы пятились, бесенята с визгом крутились у босых ног.       Кощей смотрел на спящего у него на руках Ваню и не ведал, как долго тому суждено проспать.       — Ведьмовское проклятие на смертушку лютое, — сказала Марфушка негромко. — На крови заговоренное, на твоей-то… Ежели не зачахнет, то так и проспит всю жизнь, состарится да и умрет.       В ногах спящего Кощей сидел уже третью ночь, напрасно надеясь, что случится чудо. Не случалось. Марфушка возилась рядом, бормоча проклятия вслед сгинувшей ведьме, заглядывала временами в спокойное, бледное Ванино лицо и прислушивалась — дышит ли.       Когда стало понятно, что он так и не проснется, Кощей подхватил тяжелую шубу с лисьим воротником, наказал старухе присматривать за Ваней и направился ко второй матери своей, Тьме.       Родник не замерзал и в морозы. Тьма дремала, свернувшись у камней.       — Матушка моя, — произнес он, опускаясь на колени в снег. — Прости сына своего неразумного!       В камнях захихикало трескуче:       — Приполз ко мне все равно? Некому тебе помочь?       — Некому, — сказал Кощей, рассматривая потянувшиеся к нему черные нити-щупы.       — Верно, сильнее меня в землях этих нет. За ведьму не думай — вернется к ней проклятие, но не сразу, а когда забудется оно. А тебе помогать не стану, покуда не пообещаешь мне душу Ванину в услужение — за все плата равноценная. Я ему — жизнь до смерти, а он мне — после.       — Не много ли требуешь?..       — Мало. Твою бы еще, да ты не дашься, моего ты рода, несговорчивого.       Черные нитки обернулись вокруг запястья. Кощей стряхнул их, поднялся.       — Все равно ко мне придешь, — прошуршало обиженно.       Кощей отошел от ручья, привалился к сосне плечом, постоял, после сполз вниз, на притоптанный снег, зачерпнул его ладонью и приложил ко лбу. Внутри все клокотало от ярости, а потом, когда отхлынуло, стало пусто и пронзительно тихо.       Дома Марфушка принесла ему чаю с липовым медом, поставила на столик, покачала головой и вышла. Кощей привычным движением смахнул с белого Ваниного лба золотой завиток, прижался к нему губами и удивился, что на гладкую щеку спящего упала капля. Посмотрел вверх, на потолок — сухо. Усмехнулся, спрятал лицо в теплые Ванины волосы и закрыл глаза. На ресницах было мокро.

***

      В саду затрещало, заискрило. Огнедар, встряхнувшись, зашагал к Кощеевым хоромам, и там, где он ступал, снег таял от жара его.       В доме было темно. Змей, с недоумением пройдя через пустые залы, добрался до кухни, где почему-то тоже было безлюдно — на лавке спала кошка, медвежонок грыз сушки, ворча, Марфушка, видимо, легла вздремнуть в своей конуре. Огнедар, взметнувшись вихрем по лестнице, толкнул дверь в Кощееву опочивальню и замер, не веря глазам:       — Ты ли это, Царь?       Кощей, сидевший у кровати, на которой лежал Ваня, поднял голову и невидяще посмотрел сквозь спутанные смоляные пряди, узнавая гостя не сразу. Огнедар, звеня крошечными золотыми бубенцами на браслетах, поднял его голову за подбородок выше, всмотрелся в пустые глаза. Прислушался к Ване — дышит.       Спустя несколько минут, когда Кощеевы руки согрелись в его ладонях, Огнедар узнал о ведьмах, запечатанном кровью наговоре на смерть и Тьме, которая требовала своей платы.       — На востоке, где демонов запирают в шкатулки, есть один обряд, — сказал Огнедар. — Если человека нельзя выцарапать из лап смерти, то его можно попробовать обменять. Найди добровольную жертву.       — Я не подойду? — спросил Кощей.       — Мы же сами из Нави. Нужен кто-то живой, кто согласится сам стать Навью. Но найдешь ли?       Огнедар обнял острые плечи в тонкой рубахе, прижал к своему горячему телу заледеневшее. Где-то в Кощеевой груди, глубоко, начинало снова биться сердце.