(Не)любовь

***

На землю прилетают маленькие капельки начавшегося недавно дождя и эстетично разбиваются об ее поверхность. Белая подошва застиранных кед становится грязной после нескольких шагов. Солнце скрылось за серыми тучами, придающими вид скукоты и необычайной грусти пейзажу города. Наблюдая за особенной погодой, Юнги не спешит возвращаться домой – привычные крики пьяных родителей навсегда оставили уют и былую теплоту где-то на дне Марианской впадины. Вообще, ему совсем невесело прикидываться холодным и крутым парнем ради поддерживания такого же отношения со стороны сверстников. Он хочет жить как беззаботный подросток, наполненный вдохновением и стремлением к совершению мечт: стать музыкантом, кто может выразить собственные переживания через мелодию или воодушевить кого-то на то, чтобы бросить вызов жизненным обстоятельствам и идти прямо, несмотря на осуждающие взгляды, кричащие о безвыходности положения. Юнги нужен человек, кто вне сомнения протянул бы руку помощи и вынуждал подняться с кровати и пахать. Но его нет. Никогда не было. Родные, которых можно назвать так, только из-за смешения кровей, довольствуются дешевым соджу и в своей истинной манере поднимают руку на сына из-за любой мелочи. Сейчас Мин сидит на обочине, черт знает где, и не желает видеть даже собственное отражение. Маска, которую он практически никогда не снимает, растворяется только в моменты полного одиночества и единения с собой. Мятноволосый аккуратно присаживается на мокрую траву, не боясь запачкать джинсы, и может почувствовать второе "Я" – парня, любящего золотые оттенки заката и музыку, что превратилась в успокаивающий наркотик. Дорожки слез стекают ко рту и чувствуется природнившийся соленый вкус. Разрыдаться в заброшенном парке – последнее дело, но здесь его никто не видит. «Мне тяжело. Мне действительно тяжело. Я хочу, чтобы теплая ладонь накрыла мою, ледяную. Я задыхаюсь. Мне страшно, что эта маска вскоре станет мной настоящим, а я превращусь лишь в тень, парящую рядом. Я где-то на вершине, но я боюсь летать высоко. Я молюсь в надежде, что все будет хорошо» – эти слова навсегда заперты в дневнике, словно в бездонном сундуке. Свежесть после дождя пробивается в легкие и остается на языке, вместо горького вкуса табака. Юнги спокойно здесь, он не хочет возвращаться туда, в темную пещеру, пять лет назад считавшуюся «любимым домом».

***

Сокджина тревожат разговоры одноклассников о нем, но он продолжает смотреть на крыльцо, на котором разбиваются крупные капли. Блеклость осенней картины заставляют погрузиться в воспоминания: «Эй, очкарик! Подойди сюда, сопляк! – окликает незнакомый старшеклассник. Десятилетний Сокджинни подбегает и сразу же получает кулак в живот и плевок на новые кроссовочки. – Господи, твоя мамка знает о том, что родила урода? Блять, убейся, – сильный толчок на бетон и сломанный нос. Лужа крови, первый шок, крики матери и слезливые извинения тех ребят». Джинни простил бы их, а вот Сокджин – нет. Звонок на перемену вырвал из эпизодов юности, и прошлые события, ранее обрисовывавшиеся перед глазами, моментально испарились: лицо какого-то парня издало противную усмешку, а губы шепотом произнесли: – Давно не виделись, Сокджинни. – А ты кто? – А ты не узнаешь меня, очкарик? – интонация была точно такой же как у. . . – Да-да, это я – Чон Чонгук! У Сокджина остро зазвенело в ушах, а ноги подкашивались, когда он пулей выбежал в туалет. Ладони дико тряслись, а в глазах темнело. Он успевает поймать только громкое «мы же друзья, Джин, открывай!» на фоне и опирается на дверь в этой узкой кабинке, чтобы человек, находящийся по ту сторону, ее не открыл. – Принцесса, что с тобой? Тебе не понравилось в прошлом году? Или я не достаточно всадил тебе, чтобы ты стонал во все горло? Джин подрывается и трясущимися пальцами закрывает кабинку на щелчок, а характерный звук будто отскакивает от стен туалета, проносясь мимо Чонгука. – Сокджинни, малыш, я знаю, что ты в третьей, открой добровольно или я выломаю дверь. Тебе же знакомо, что мне плевать на границы, так почему ты заставляешь меня нервничать из-за таких пустяков? – слышатся медленные шаги, а тень силуэта, что приближается к кабинкам, более внушительна, чем в прошлый раз. – Чонгук, прошу, остановись. Дай мне немного времени и я выйду, – голос дрожит от страха, а горячие слезы обжигают щеки.