Заметался пожар голубой...

      На улице был октябрь 1920 года. Москва была мрачна. За окнами крапал мелкий противный дождь, ветер носил по дорогам жухлые листья. Вечернее небо было затянуто тёмными тучами, несущими осеннюю непогоду. Прохожие натягивали шляпы, чтобы их головные уборы не унесло, и путались в драповые пальто, стараясь согреться.       Дорогу гражданам молодого, нового государства под названием РСФСР освещали блеклые фонари и свет из окон жилых домов и кабаков. В одном из них сегодня было особенно густо. Что было причиной этого столпотворения?       В этот вечер, в это скромное заведение на Таганке, явился трубадур революции — сам Владимир Маяковский. Он залпом опустошал рюмки, легонько щурясь от чувства, обжигающего его горло. Но закусь, заботливо предоставляемая хозяином кабака, тут же помогала избавиться от него.       Весь люд жадно ловил каждое слово поэта. Все ждали того, что вдруг им предоставится честь стать свидетелями рождения нового творения из уст знаменитого футуриста. Но Владимир был не разговорчив, хмур. Тёмные его брови угрюмо нависали над печальными карими глазами. Но окружение не видело этой грусти. Они вились вокруг него, будто он был каким-то зверем из Московского зверинца. — Товарищ Маяковский, видел недавно такую картину, — приподнялся со стула пьяный мужчина, слегка покачиваясь на ватных ногах, — Есенин, да книги с вашими стихами — хрясь — и разорвал! Как учитель у гимназистов тетради рвёт, так порвал. Говорит, разве это поэзия? Порядка никакого нет! Что скажите на это?       Маяковский вальяжно откинулся на спинку стула. Неспешными движениями он достал из кармана пиджака большую пачку сигарет «Дукат», рублёвые. Также медленно зажёг их, вдыхая горький дым. — А что я должен сказать балалайщику? Что я должен ответить рязанской деревенщине? — А вот я говорил с Есениным, господа, — подал голос гладко выбритый мужчина средних лет в круглых очках. Он был похож на врача, но видимо, внешность обманчива, и жизнь связала его с литературой, — Книги быть может он и рвёт. Но ваш талант признаёт. Говорит, что всё-таки читал ваш последний сборник. — Да я и сам сказать могу, что у него рост, эволюция! Скажу, что стали попадать мне его стихи, что читаю без усмешек, — пожал широкими плечами Маяковский, — Ну, а сейчас, товарищи, покину вас. Час поздний.       Он поднялся во весь свой рост, возвысившись над всеми в этом помещении. Накинув пальто на плечи и небрежно напялив шляпу на бритую голову, размашистыми шагами Владимир пошёл к двери. Все, кто встречался по пути, отходили в сторону, пропуская этого угрюмого человека. Такое впечатление производил он на всех, кто встречал его на своём пути. Высокий рост, крепкое тело, грубые черты лица, и глаза, глаза, казавшиеся вечно чем-то недовольными. Люди предпочитали отойти, боясь ненужного конфликта.       Дождь так и не переставал. Владимир поднял воротник своего пальто, стараясь скрыться от всего внешнего мира. Он не успел и свернуть за угол, скрывшись в лёгком полумраке мигающего фонаря, как его настигла небольшая группа девиц. Стуча каблучками по тротуару, они кружили вокруг него, весело щебеча его имя. — Володя! Володя! Володя!       Одна, видимо, самая смелая из подруг, взяла поэта под руку, прижимаясь к его плечу, до которого она еле доставала. Подвыпивший Владимир был слишком уставшим, поэтому не оказывал никакого сопротивления по отношению к «напавшим». Он просто продолжал свой путь. — Володя, говорят, что вам никакого труда не составит о чём угодно сочинить стихи, — прижавшись к нему с другой стороны вдруг заявила одна из девушек. — Да! Это правда? — спросила другая, прищуривая лукавые зелёные глаза. — А чего бы не попробовать? — спросил мужчина.       Алкоголь в крови придал ему поистине спортивного азарта. Его глаза забегали по окружающему его миру. Вначале ему хотелось сделать комплимент всем этим девушкам, сказать что-то о женской красоте. О её внеземной природе, великолепии, загадочности. Но даже одурманенные алкоголем чувства поэта не могли создать и двух строчек о этой далёкой для поэта революции темы.       И тут как озарение. Забулдыга в грязном пальто, лежащий в канаве. Казалось, что он мёртв. Но слегка шевелящиеся бока говорили о том, что он мертвецки пьян, но никак не мёртв. «Такие, как он, живучи, сволочи» — подумал про себя Маяковский.       — Лежит             безжизненное тело             на нашем             жизненном пути — Ну, а тебе какое дело? Идёшь с блядями — и иди!       В этот миг удивленна были все: и девушки, и сам Владимир. Лежащий в грязной луже алкаш видимо был не простым рабочим, нажравшимся от несправедливой судьбы и жестокости.       Владимир отстранился от спутниц. Те остались стоять, тихо что-то шепча друг другу. Тем временем Маяковский нагнулся в «безжизненному телу». В канаве, подложив руки под лицо, лежал тот самый «балалаечник». Золотистые его кудри растрепались и промокли без шляпы, светлые глаза мутно смотрели в бесконечность, затуманенные алкоголем. — Дамы, идёмте, это Есенин.       Девушки тихо захихикали, прикрывая рты аккуратными ладошками. Они о чём-то щебетали, без умолку несли чепуху, в которой они не разбирались, или же Маяковский просто не до конца понимал, о чём они говорят. Ему было не до этого. В его голове не уходила картина лежащего в луже Есенина. Негоже это, негоже…       Но вот появилась дверь его дома. Девушки нехотя отпустила любимца публики, и побрели дальше. Кто из них шёл на съёмную комнату, чтобы успеть выспаться перед первой сменой, кто в прачечную, чтобы успеть простирать бельё к утру, а кто-то шёл в кабаки, чтобы развлекать посетителей. Это было нелёгкое время.       Маяковский медленно поднимался по лестнице. Каждая ступенька казалась ему непреодолимым испытанием, ноги не слушались его. И дело было далеко не в выпитой водке, нет. Какое-то странное чувство вины жгло изнутри. Как будто это он напоил несчастного Есенина, как будто он бросил его там одного. Он остановился на лестничной клетке, смотря на то, как стекают по окну дождевые капли. — Не по-человечески это, нет…       Спускался с лестницы он быстрее, чем поднимался. Более не было той тяжести, что была ранее. Быстрыми шагами Владимир дошёл до того фонаря, где дремал пьяный в стельку сельский поэт. Есенин и ныне был там. Маяковский поднял его шляпу, лежащую неподалёку. Мокрая насквозь, тьфу. Кое-как запихав её в карман, тот стал думать, что же делать с телом самого Сергея?       Будить? А есть ли смысл? Скорее мёртвые восстанут из своих могил, чем пьяный поднимется с места своей ночлежки. Делать было нечего. Маяковский обхватил Есенина за подмышки, и приложив некоторые усилия, и чуть не упав сам (всё-таки, и он был не трезв в этот вечер), закинул того себе на плечо, будто он был мешком картошки. — Ну что, балалаечник, держись, — проскрипел сквозь зубы Владимир, и шатающимся шагом побрёл к квартире.       Осипа и Лили дома не было. Супружеская пара была приглашена на какое-то празднование к своим друзьям. Собственно, именно это и стало причиной вечернего «загула» поэта.       Что ж, так даже лучше. Небрежно положив грязного, как собаку, Есенина на ковёр прихожей, Маяковский сбросил с себя пальто, ботинки. Он переоделся в сухую одежду, и потирая ладони, стоял облокотившись на дверной проём. Владимир думал, что ему делать с его «гостем». Оставить так? Да как-то не красиво…       Вздохнув, Маяковский стянул с него ботинки. Он тихо матерился. До чего докатился? Тот его книги рвёт, а он ему — ботинки! Тьфу! Но росток доброты в глубине души не позволял ему оставить пьяную бедолагу в таком виде. Следующим пунктом было пальто. Грязное, перепачканное. Владимир закатил рукава рубашки, и нависнув над Есениным, принялся стягивать рукава, безжалостно тормоша спящего. Будь он трезв, он тут же бы вскочил, но он был вовсе не в том состоянии, чтобы вскакивать. Однако, не в таком уж и сильном, как думал сам Маяковский. — Ну Галочка… — протянул Есенин, когда Владимир закончил снимать с него пальто. — Нет, Серёжа, я Володя!       Но Серёже уже было всё равно. Он снова «отключился». Владимиру же было так только лучше. Ведь сейчас наступило время самого тяжелого для него — снять с него штаны. Одно дело расстёгивать женское платье, другое же мужской ремень. Маяковский был яростным безбожником, но в этот момент был готов молиться хоть Иисусу, хоть Будде, чтобы Есенин не очнулся. Или удача была на его стороне, или молитвы помогли, но тот и не пошевелился. Покончить с рубашкой было легче.       Есенин снова оказался на широких плечах своего врага, который только что, подумать смешно, снимал с него штаны! Маяковский несколько раз случайно, а может и нет, не влез в дверной проход, из-за чего страдала кудрявая головушка Сергея. Но всё-таки тело его оказалось на диване, в гостиной Бриков. Владимир, словно заботливая матушка, накрыл своего гостя одеялом, не забыв подложить его под бочок, чтобы было удобнее, теплее.       Сам же он ушёл в спальню Лили и её мужа. Подушка пахла её духами. Прижавшись к ней, казалось, будто она рядом. Но открыв глаза, Владимир видел лишь пустоту. Сон не шёл. Поэт лежал на спине, заложив руки под голову. Он думал не о чём, как вдруг громко рассмеялся. Так громко, что наверное даже соседи за стенкой услышали его смех. Что за вечер, что за вечер… — Надо как-то написать об этом несколько строчек, — потянулся Маяковский, и закрыл глаза, стараясь уснуть. Через несколько минут попытка его закончилась успехом.