Заметался пожар голубой...

      Ближе к утру дождь перестал барабанить по крышам высоток. Ближе к полудню нового дня из-за серых туч выглянуло солнце, окрашивая своим сиянием серые будни послереволюционной Москвы. Этот тёплый свет придавал сил уставшим жителям столицы. Как муравьи они сновали по улицам туда-сюда.       Маяковский уже не спал. Он смотрел в окно на всю эту картину, слегка щурясь от непривычной яркости. «А завтра снова мир залить вставало солнце ало» — процитировал про себя поэт, вспоминая недавнее своё творение.       Несмотря на всю свою столь грузную фигуру, Владимир бесшумно, словно кошка, вошёл в зал, где всё ещё отсыпался Есенин. «Хозяин» (всё-таки, он тоже жил тут, так что, я считаю что Маяковского можно так назвать, пусть и формально), отодвинул стул, сел. Скрестив руки на груди, он смотрел на пьяного сельского поэта. Лучи дневного светила плясали на его локонах, грязных, но не лишённых цвета спелой пшеницы русских полей, о коих так любит тот петь в своих стихах.       Казалось, он будет спать вечно. Было около половины первого, день был в полном разгаре. Рабочие не жалели своих сил на заводах, подавали гудки трамваи, паром дышали паровозы, везущие в сердце РСФСР лес Сибири. А он? А он всё спит, тихо похрапывая в подушку!       Молчаливое возмущение Маяковского было услышано. Сергей медленно поднял голову, качая ею из стороны в сторону. Создавалось ощущение, что она налита свинцом, ибо с таким трудом Есенин старался держать её над диваном. Знаменитому Вию из «чертовщинских сказок» Гоголя поднять свои веки было проще, чем находящемуся в похмелье Есенину.       Бедолага не сразу понял, что находится в тылу врага. Почесав макушку, тот ещё с минуту, а может и две, потягивался и зевал. Сергей увидел Владимира лишь тогда, когда протёр свои сонные очи. Стоит ли писать об удивлении поэта?.. — Проснулся, московский озорной гуляка? — не без издевки спросил Маяковский.       Есенин промолчал. Потирая головушку, он пытался понять, как оказался здесь, в доме своего соперника. Но память о прошлом вечере полностью испарилась. Кабак, девушки, бутылка дорогого шампанского, за ним ещё одна, вино, после рюмки, и… И что дальше? А дальше пустота. Пытаться что-то вспомнить явно не получилось бы. Алкоголь с лёгкостью убивал все воспоминания. Поэтому Сергей решил боле не мучить себя бессмысленными попытками восстановить хронологию вчерашнего вечера, найти ту самую причину, по которой он оказался тут, в доме у Маяковского. Бывало, что он открывал глаза в местах и похуже. Вместо этого он стал блуждать взором по комнате, стараясь найти свою одежду. Не мог же он явиться сюда в таком виде?! На улице октябрь, дожди льют каждый день, даже самый пропитый алкаш не вышел бы на улицу в таком виде. — Ищете портки, товарищ Есенин? — снова усмехнулся футурист.       Есенин лишь кивнул. — Вы были испачканы в грязи, как последняя свинья. Я сдал ваш костюм прачке, она должна скоро его принести. — Премного бла-благодарен, — опять кивнул Есенин, слегка заикнувшись.       Закутавшись в одеяло, он смотрел лишь на пол, боясь поднять взгляд на Маяковского, как боится провинившийся школьник взглянуть в глаза своего учителя. Владимир же наоборот. Ему вся эта ситуация доставляла прямо-таки животное удовольствие. Он не мог назвать себя злым человеком, но в данный момент душу его грело такое злорадство. — Ванну принять не желаете-с? Или вы в своих деревнях только по старинке, в бане?       Щёки Есенина вспыхнули, но от предложения он не отказался. Через несколько минут он уже отмывал вечернюю грязь канавы. Вода смыла не только опечатки вчерашних лежаний в лужах, но и сонливость. Вытершись предусмотрительно оставленным полотенцем, Сергей вспомнил об одной детали — вся его одежда всё ещё была у прачки. Смущённо прикрываясь полотенцем, он приоткрыл дверь. — Владимир… Владимир! Товарищ Маяковский!       Тот медленно вышел из кухни, держа в руках бутылку нарзана. Быстрый оценивающий взгляд пробежал по нагому Есенину, и на лице его, обычно безэмоциональном, появилась лёгкая улыбка издевки. — Ваш костюм ещё не принесли.       Не дожидаясь ответа, он свернул в комнату, оставляя Сергея в полном недоумении и стыде от всей этой истории. Есенин закрыл дверь и сел на бортик ванны, облокотившись головой об руки, поставленные на колени. Ах, алкоголь! Это то, что заставляет нас насладиться жизнью, и в полной мере получить наказание за это наслаждение утром. Дверь медленно приоткрылась. В неё протиснулась рука, в ней были зажаты чистая рубашка и штаны. Есенин принял этот дар, прикрыв дверь.       Стоит ли говорить, насколько большой была для него одежда Маяковского? Ему пришлось в несколько раз завернуть рукава рубашки, а штаны и вовсе придерживать руками, чтобы те не спали. В таком вот смехотворном виде Сергей вышел из ванной комнаты, волоча длинные штанины за собой.       Маяковский не смог сдержать смеха, увидев это зрелище. Суровое его лицо расплылось в широкой улыбке, а кухню наполнил громкий раскатистый смех. Есенин лишь нахмурился, и быстро сел за стол, чтобы наконец перестать придерживать штаны. — Это вовсе не смешно! — Да ладно вам, почти что русская рубаха! — Лучше ответьте мне, как я тут оказался, — возмутился Есенин. — Опишу этот случай в следующей моей поэме. «Поэт-пьяница», как вам название? — Ужасно.       В остальное время они молчали. Есенин пылал желанием узнать, как он тут оказался. Маяковский же наоборот. Ему не хотелось, чтобы его враг, если можно было так назвать человека, которого он привёл домой, раздел, уложил спать, и сейчас собирался кормить завтраком, хотя был уже обед, не хотелось, чтобы этот человек знал, что оказался тут по причине внутреннего добродушия Владимира. Доброта — то качество, которое нельзя показывать людям. Иначе сядут на шею, и не скинуть их даже палкой. — Будете ромашку на сковороде? — спросил Владимир. — Что? — Яичницу отведать не желаете? — Благодарю, но откажусь — А что, в полях ваших не едят яиц?       Есенин промолчал. Утопая в огромной рубашке Маяковского, он просто ждал, пока придёт та глупая баба-прачка с его бельём, и он наконец сможет покинуть это место, забыв всё как страшный сон. Конечно, до того момента, как Маяковский напишет об этом. Неважно где. Подойдёт новое глупое стихотворение лесенкой (пускай он врёт, что это футуристический стиль, Есенин твёрдо знал, что это всё для большего гонорара), пусть расскажет какому-нибудь журналу, как главный сельский поэт проснулся на диване его гостиной, всё равно.       Ждать осталось недолго. В дверь постучали. Маяковский, как истинный хозяин дома, что не принадлежал ему, сам открыл дверь. Есенин мысленно взмолился, чтобы это была прачка. Молитва оказалась не напрасной. Владимир вернулся на кухню с холщовой сумкой, внутри которой покоилась вычищенная, высушенная и выглаженная одежда Сергея. Ещё раз сухо поблагодарив своего благодетеля, он взял из его рук сумку, и не забывая держаться за штаны, покинул кухню.       Через несколько минут он вернулся уже другим человеком. Это снова был московский денди в аккуратно выглаженных брюках, изящном пиджаке и белоснежной рубашке. Его ещё влажные волос были аккуратно уложены в привычную причёску. Это снова был Сергей Есенин, имажинист и сельский поэт, тот, кого знала общественность. Теперь вчерашний его внешний вид, грязный и жалкий, казался просто призраком прошлого, призванным опорочить честь великого стихотворца. — Пожалуй, я пойду, — прижал губы Есенин. В душе его всё еще теплилась надежда, что трубач революции скажет ему, как он из кабака перенаправился сюда. Но Владимир молчал. Он лишь поднялся со своего места и проводил гостя до дверей.       Дни сменялись новыми днями. Есенин в тревожном ожидании выписывал все новые журналы и газеты. Сердце его тревожно билось, ожидая увидеть своё имя на первой полосе новостей. «Один чёрт знает, что он может им наврать!» — ругался про себя поэт. Но статей всё не было и не было.       Вроде бы, он должен был успокоиться. Но нет. Сергей ждал подвоха. В его рабочем столе скопились несколько экземпляров новых творений, но он никуда их не отправлял. В его голове возникла мысль, что коварный враг Маяковский ждём момента, когда великий творец вознесётся, чтобы пребольно ударить его, а точнее его славу, вылив сверху кучу грязи.       Но он ошибался. Глубоко ошибался. Маяковский и не думал о таком. Иногда он вспоминал, как тащил пьяное тело Есенина, вспоминал его испуганные, непонимающие глаза, когда тот очнулся, вспоминал полыхающие огнём щёки, его стеснённые движения в огромных для него одеждах.       Маяковский сам незаметно для себя стал чаще появляться в кабаках. Слишком уж тяжело ему было быть в квартире, где любимая его женщина предаётся любви с другим мужчиной. Он мог бы кричать, ломать в ярости вещи, набить ему морду, в конце концов. Но вся трудность была в том, что этот негодяй был её законным супругом…       Но и кабаки не давали того покоя, о котором он так мечтал. Люди толпились вокруг, ожидая новых стихов, как будто создать новое творение тоже самое, что просто чихнуть или почесать затылок. Это раздражало Маяковского, хотелось вскочить из-за стола, опрокинуть его, и надавать кулаками по этим тупым физиономиям. Но что-то внутри не давало это сделать.       Единственное, что помогало — угрюмый вид. Большинство людей, поймав на себе тяжёлый взгляд поэта, понимали, что он не особо рад вести с ними беседу. Поэтому, они отходили, оставляя его в одиночестве.       Казалось, в этот вечер ничто не нарушит его покой. Маяковский спокойно намазывал обычную икру на ломти чёрного хлеба, когда чья-то фигура появилась перед ним, бросая на столик тень. Владимир медленно поднял тёмный, злобный взгляд. Но тут же взор его сменился на удивление.       Пред ним стоял Сергей Есенин. Одной рукой он опирался на стул, чтобы не упасть, ибо настолько он был не трезв. В другой была бутылка дорого шампанского. На лице его сияла пьяная, очаровательная улыбка. — Я присяду? — Пожалуйста, — равнодушно ответил Владимир, не отвлекаясь от своих бутербродов. — Товарищ Маяковский, будете? — поинтересовался Есенин, ловким движением откупоривая бутылку с алкоголем. — Откажусь. — А вот зря!       Есенин умело открыл бутылку. Пробка резко, словно пуля пистолета, вылетела из горлышка, врезавшись в стену, едва не попав в проходящего мимо официанта. Тот хотел было возмутиться, но заметив именитого гостя, лишь улыбнулся, и понёс дальше фаршированную птицу за стол к какому-то толстяку. Такова человеческая природа, что можно поделать? Сергей отхлебнул прямо из горла, игнорируя шипящую пену напитка. Маяковский понял, что вечер не закончится так, как он ожидал. Его ожидало какое-то приключение.       В эту встречу Есенин был более разговорчив, чем в прошлую. Он шутил, цитировал сам себя, рассказывал какие-то истории. Маяковский же был менее эмоционален. Он сухо отвечал на вопросы, машинально кивал головой. — Не кажется ли вам, что тут слишком много лишних ушей? — поинтересовался Есенин, когда его бутылка оказалась практически опустошенна. — Пройдёмся?       С неохотой, Маяковский встал со своего места. Есенин шальной походкой направился за ним, прихватил вторую бутылку, и не забыв кинуть официанту пятирублёвую купюру. Все находящиеся в кабаке смотрели вслед этой странной парочке. Как только за ними закрылась дверь, помещение наполнилось шёпотом.