Заметался пожар голубой...

— Не морщитесь, а пейте! — Да тише вам, чёрт вас побери…       Придерживая раскалывающиеся от боли виски Маяковский скорчил недовольную мину. Сам не зная что причиняло ему большую неприязнь — отвратительный вкус рассола из рязанских огурцов, похмелье или общество Есенина. Владимир за этот утренний час не раз заметил бесовский огонёк в глазах соперника. Он выжидал, пока тот сделает выпад, бросит какую-то колкость, пошлую шутку. Но Сергей лишь учтиво откупорил банку с огурцами. — Ну и как вам? — поинтересовался Есенин. — Не нарзан, но пить можно, — прохрипел Маяковский, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Ха, нарзан! Чего ещё, нашли сравнение! Вот у нас, в… — Рязанской губернии у вас чего только нет, — грубо перебил Владимир, — Полно, наслушался. Спасибо за гостеприимство. Пожалуй, буду откланиваться.       Есенин молча смотрел ему вслед. Странные мысли оседали в его светлой голове. Такие, что даже ему самому становилось чудно от себя. Ему, человеку, что был собой воплощением московского греха, и вдруг такое позабытое чувство стыда! Надо же! Рассмеявшись, тот завалился на диван, на котором ещё недавно потчевал Маяковский. Золотистые кудри разметались по подушке нимбом грешника. Постель ещё хранила терпкий запах алкоголя и одеколона трубадура революции.       Маяковский, словно шпион, вылетел из подъезда. Высоко поднятый воротник, низко опущенная шляпа. Всё это скрывало его скованный от стыда взгляд, его красные впалые щёки. Резкими шагами он покинул злополучный двор, надеясь, что никто из свидетелей вчерашнего концерта не окликнул его. Но все порядочные граждане были на рабочих местах, а на непорядочных и нет смысла обращать своё внимание.       Идти домой не хотелось. Он не мог объяснить причину, ноги сами сворачивали с дороги, стоило ему только подумать об возвращении. Сунув ладони в широкие карманы пальто, Владимир так и блуждал. На этот день он решил взять на себя тяжесть клейма тунеядца.       Вернулся на квартиру он лишь к вечеру, когда солнце уже село за новые, недавно выстроенные дома. — Владимир, Владимир, подождите, внучек, — закричала в подъезде старая консьержка, невольно уснувшая на своём посту, — Вам послание, сказали, чтоб лично в руки. Мальчишка ждал, ждал, да не дождался, мне передал. Вот я уже ждала вас, ждала, да что т стара стала, уснула, не дождалась. Смотрю вы, не вы, глаза да старые. А потом думаю, один вы у нас в доме такой рослый, да давай кричать, вот…       Маяковский молча слушал бубнёж старушки. Он выставив руку, ожидая, когда она отдаст ему конверт. Но та лишь продолжала болтать о том, как портится погода, ей об этом «говорили» колени, о том какая слякоть и как грязно будет в трамваях, а в трамваях такие кондукторы пошли, настоящие невежи! — Спасибо. Спокойной ночи, — кивнул на всё это головой поэт, отходя от пожилой болтушки.       Он поднялся на один пролёт по лестнице, и облокотившись об стену, разорвал конверт, нервно вытаскивая бумагу. Ещё в руках у консьержки он узнал почерк. Эти круглые буковки с крестами над «ь» принадлежали Есенину. Сердце злобно билось об грудную клетку. Что же ему надобно?! Чего пристал к нему, как банный лист?! Знал бы Владимир, что этот пьяница так прилипнет к нему, в жизни бы не поднял его с сырой канавы. Плевать! Пусть мёрзнет, пусть коченеет! Туда ему и дорога, к чертям, к чертям!       Прошу у вас встречи. К девяти часам вечера. Предлагаю встретиться на Солянке, прямо возле ворот. Коль не нравится место это — пришлите мне свой вариант, я любое предложение рассмотрю. Если не согласны придти вовсе — то отошлите мою весточку тем же посыльным, чтоб зря я не ждал.       Подписи не имелось. Маяковский лишь усмехнулся. Ещё чего! Письмо было безжалостно разорвано на маленькие кусочки. Лишь из уважения к чужому труду (конечно, труду поломойки, а не Есенина) остатки от бумаги остались в кармане, а не были разбросаны по всему подъезду, чтоб прохожие топтали некогда белые ошмётки своими грязными туфлями.       В квартире Маяковский вёл себя хмурее обычного. Лиля, конечно, это заметила. Но виду не подавала. Она была твёрдо уверена что чем больше будет буря на душе у её «щена», тем острее будет его перо, тем реже будет он рубить свои «ступени».       А тем временем напольные часы не переставали тикать. Их едва заметный звук казался Владимиру сравнимым с артиллерийской картечью. Каждый «тик» врезался в него свинцом, разрывая плоть, каждый «так» вылетал из тела, оставляя сквозную дыру. Ещё чуть-чуть и Маяковский не выдержал бы и разбил это создание дьявола несколькими ударами своих кулаков. Бил бы, не боясь порезать костяшки об стекло и механизмы, свернул бы шею мерзкой кукушке и человечкам, что каждые шесть часов выходили из своего домика. Но это был его подарок для Лилички, для его милого кисика.       Всё же вскочив со стула, он схватился рукой за шкаф, будто бы останавливая сам себя. Обеспокоенная Брик быстро подскочила к нему, но не успела и дотронуться, как Владимир направился к выходу. — Володя, ты куда?! — Сигары кончились, — холодно отчеканил он, хлопнув входной дверью.       Лиля и Осип лишь молча переглянулись, одновременно отведя глаза на недавно открытую пачку «Дукат», лежащую на столе. Она была почти полна.