Заметался пожар голубой...

      1921 год. Литературная Москва внимательно следила за жизнью Есенина. Его недавний разрыв с Райх обратил все взгляды на Екатерину Эйгес. Девушка заявляла, что с поэтом у них платонические, чисто дружеские отношения. Но Есенину как будто нравилось привлекать на свою персону слухи, и в адрес Эйгес полетели влюблённые четверостишья.       Маяковский с некоторым презрением слушал все новости, закатывая глаза. Как можно так? Писать о своей сильной любви одной, а через месяц-другой уже славить свои чувства к другой? Нет, это не любовь. На одной из литературных встреч Владимир находился в плохом настроении, лицо его было хмурым, глаза тёмными. Он молча сидел, сложив руки на груди, исподлобья глядя куда-то в стену, сквозь всех людей. И тут, кто-то завёл тему о злополучном Есенине и его стихах. Если бы кто-то в тот момент следил за Маяковским, сидевшим тихо, как мышка, тот бы был в большом удивлении, заметив такие перемены.       Поэт сразу вытянулся, сжал подлокотники, казалось, что его кулаки сейчас сломают резные ручки кресла. Но на лице его была усмешка. — Да какая это любовь?! Восхваляете проститутку! Тьфу!       Все замолкли. Все ждали продолжения гневной оды Маяковского. Но никто не собирался спорить или заступаться за честь Есенина. Все ждали скандала, бурного и продолжительного, чтобы хоть как-то разбавить свою серую жизнь.       Но продолжения не было. Маяковский обвёл всех своим тяжёлым взором, ожидая, что кто-то возразит ему. Но этого не произошло. Тогда он поднялся и неторопясь покинул зал, оставляя всех присутствующих. Как только дверь, громко хлопнув, закрылась за Владимиром, зал снова ожил. Сначала пронёсся шёпот, как будто все волновались, что ушедший поэт услышит их говор и вернётся.       Но он и не думал об этом. Весенний ветер перемен дул ему в лицо, охлаждая его пыл. Маяковский гордо широким шагом двигался к дому. Дома его уже ждала Лиля. — Волосик, вернулся. — Вернулся.       Лиля приметила, что он в плохом настроение. Следом пройдя за ним, она наткнулась на закрытую перед своим носом дверь. Это было не похожа на него. — Володя, щеночек мой, что с тобой? — кротко спросила Лиля, заходя в комнату. Сев на кровать, она нежно провела ладонью по ноге Владимира. Но тот и не пошевелился. Он всё также лежал на спине, сложив руки на животе в замочек, смотря в потолок. Казалось, ещё чуть-чуть, и под таким грозным взором, свод их квартиры обвалится на пол. Но этого не происходило. — Ничего, кисик. Ничего.       Лиля молча ушла. Она знала, что в такие моменты, когда на «Волосика» находила хмурость, он будет молчать как истукан. Прикрыв за собой дверь, она оставила поэта в горделивом одиночестве.       Так он и лежал, пока сон, незаметно для него самого, не забрал его в царствие Морфея. Но резкий стук вернул его в тусклую реальность. Через лёгкие шторы пробивались лучи солнца. Лиля сунула голову в щель приоткрытой двери, протягивая ему конверт. — Это письмо? Чьё? — спросил ещё сонный Маяковский, потирая глаза. — Подписано Есениным, Щеник. — Да ты что, Кися, гляди! Сам великий балалаечник решил обрадовать нас своим деревенским светом! — Читай уже, — нетерпеливо прошептала Брик, присаживаясь около своего воздыхателя.       Маяковский резко вскрыл конверт, доставая белый лист, исписанный изящным почерком. Писать вам смеет «проститутка». Ведь так вы отозвались обо мне?       Лиля прыснула со смеху, утыкаясь в плечо Маяковского. — Ты серьёзно так назвал его? Не нравятся вам мои стихи? Не про любовь пишу я? А я согласен! Ведь Вам, товарищ Маяковский, видимо лучше знать что-то про любовь. Мне самому смешно писать такую ересь. Вам и осуждать мои творенья о любви! Вы можете сколько угодно за спиной моею осуждать меня, критиковать, бросайтесь в меня, ни в чём невинного, камнями, но не долетят они до меня! Так и слова Ваши лишь за моей спиной! Искренне, ваш Есенин.       Лиля посмотрела на Маяковского, гадая, какую эмоцию она там увидит. На лице Владимира была лишь слабая улыбка. Он сложил письмо вдвое и снова спрятал его в конверт, отложив его на тумбочку. — Писать ответ будем? — спросила Брик. — А зачем, кисик? Пусть сидит и радуется, — спокойно пожал плечами Владимир. — Не опускаться же мне до него.       Так прошёл месяц. Маяковский просил Лилю не рассказывать об этом, не хотел раздувать скандал. Ему казалось, что только этого Есенин и хотел. А давать ему лишний повод поблистать на вечерах с новыми сплетнями ему не хотелось.       Апрель выдался хорошим, солнечным. На асфальте сверкали лужи, деревья покрывались сочными почками, вот-вот готовыми распуститься в молодую листву. Прохожие сменили тёплые пальто на лёгкие плащи, порой можно было встретить кого-то в одном пиджаке. Весна вступила на свой пост.       Все радовались теплу, уставшие от зимних метелей, тёмных вечеров и утренних морозов. Но не всем было счастье. Не радовался Маяковский. Странно, новая страница — пиши и пиши! Но на ум ему ничего не шло. Он часами стоял около окна, пялясь на улицу, пытаясь хоть за что-то уцепиться, чтобы муза дала ему подзатыльника и отправила за письменный стол. Но всё было тихо. — Не волнуйся, щеник, как время придёт, так и напишешь, — спокойно пожимала плечами Лиля. Но не спокойно было Владимиру. Ой, неспокойно.       Светит             Дневное светило       Светит нам всем             Как светит — Как светит… Как светит… Да пошло всё к чертям!       Перечеркнув весь лист, скомкав его и выбросив. Не получается, ничего не получается. Так пусть потом гниёт в помойке, пусть читают это крысы.       Накинув плащ и шляпу, Маяковский покинул квартиру, оставляя Лилю и Осипа одних. Вечерело, солнце уже почти село за горизонт. В это время особенно много прохожих, а именно молодых парочек. Тошно, ой тошно!       В кабаке было непривычно тихо. Из десятка было занято только два-три столика, не больше. Приветливый хозяин, старый знакомый Маяковского, кивнул ему головой. Поэту и не надо было объясняться, хозяин заведения знал вкусы трубадура революции, поэтому скрылся в своей каморке, доставая крепкую водку, не разбавленную водой как в тех пузырях, что стояли на витрине. Для друга не жалко.       Народ прибавлялся по степени того, как часовая стрелка близилась к двенадцати. Кто-то узнавал поэта, но тому было не до хвалебных од, особенно сейчас, когда он начал ставить свой талант под такое сомнение. Когда всё это стало невыносимым, Маяковский откланялся и покинул забегаловку.       Холодный вечерний воздух ударил его в лицо. Огни домов двоились в глазах. Владимир пощупал карманы плаща и — о горе! — его папиросы! Их нет. Похоже, остались в том кабаке. Владимир повернулся, тот казался так далеко, невыносимо далеко. Тяжело вздохнув по потере, Маяковский отправился дальше, ведь шагать назад — стыдно для революционера! Он купил на последние копейки какие-то самокрутки, и отправился дальше, в свой длинный путь.       Куда лежала его дорога? К Богословскому переулку. Именно там жил товарищ Есенин. Почему бы не наведать своего неприятеля? Он писал, что слова не доходят до него? Ну что ж… Сейчас дойдут.       Добираться до центра Москвы пьяному человеку не легко. Но не невозможно. Стараясь не привыкать внимания, Маяковский сел в трамвай. Он смотрел в окно, и всё вокруг него начинало плясать и кружиться. Но стоило закрыть глаза, как всё исчезало. А ведь так можно было уснуть и проехать. Было бы обидно. Поэтому Маяковский терпел тряску.       Выбравшись на улицу, Маяковский радостно потянулся. Была уже ночь. Людей было мало, огни медленно гасли. Маяковский достал спички и поджёг одну самокрутку. Конечно, это не могло и рядом стоять с его папиросами. Но не имея альтернативы, приходиться мириться и с таким. Дома сменяли друг друга, менялись их номера. Маяковский, привыкший к этой полутьме, уже легко рассматривал таблички с номерами. Прошло не более четверти часа, когда он наконец нашёл нужный дом. — Ба-а-ла-ла-ла-лаечни-и-ик! — распевно проголосил Маяковский своим басом.       Никого. — Ну?! Давай! Е-се-нин! Деревенская ты дрянь, а ну покажись! — Чего разорался, окаянный?! — пожилая женщина выглянула в окно. — Бабуля, не мешайте! — Вы с ума сошли! — резкий шёпот застал Маяковского в расплох. Опустив задранную к верхним этажам голову, Владимир заметил стоявшего перед собой Есенина. — О-о-о… — Чего вам надобно? Чего орёте среди ночи? — А вот. Пришёл! Пришёл сказать. Вам же за спиной не нравится, да?! — Вы пьяны, как скотина. — Ха! Да кто мне говорит об этом? — Убирайтесь отсюда быстрее. — Не уйду, пока не скажу: вы, товарищ Есенин, самая настоящая проститутка! И нечего тут обижаться, уважаемый, на правду — нельзя… Да разве можно как вы? — Что как я? — Да вот как вы! Любить одну. Потом другую. А завтра — третью! — Не вам меня учить! — А я научу!       Зажглась уже третья самокрутка. — Будете? — Откажусь, — сморщился Есенин от этого запаха, — Прекратите курить этот ужас, меня сейчас вывернет! — Ну и хорошо. Слушайте. И слушайте внимательно! — Маяковский сел на ступени дома. Есенин пристроился рядом. Странно, но сейчас ему был интересен этот человек. — Вот пишите вы про любовь. Какая это любовь? Нет, пишите хорошо. Хорошо… Но пишите о том, о чём ни черта не знаете. Ни-че-го-шень-ки! Любить — это захлёбываться. Вы захлёбывались? Нет, вы по колено заходили, и наплескавшись, шли в другую реку. Любовь это же зараза! Она чума! А у вас это так, похмелье, не больше. Вот так… Да. Эх… — Пойдёмте в дом. Холодно же. Пойдёмте, пойдём, — заговорил Есенин, когда Владимир начал отрицательно качать головой, — Вы сейчас до дома не доедете.       Пришлось согласиться. Тяжёлыми шагами, покачиваясь и облокачиваясь на Есенина, Владимир с трудом добрался до его квартиры. — А знаете, у меня дежавю… — протянул Маяковский, присаживаясь на кресло. — Не правда ли?       Есенин, которому хотелось забыть тот день, а точнее, ту ночь, это сравнение не показалось столь забавным. Он суетился над спальным местом Маяковского, стараясь не слушать его пьяные размышление. — Готово, — лаконично заявил Сергей, отходя от заправленного дивана, — Можете-с ложиться спать-с.       Маяковский так и продолжал о чём-то бубнить. Но вскоре его бредни становились всё тише, тише и тише. А потом и вовсе смолкли. Правда, на их место пришёл грубый храп.       Есенин стоял у дверей, облокотившись на стенку дверного проёма. Он стоял молча, тихо, даже его дыхание было каким-то не таким, как будто лишний вздох мог бы разбудить пьяного Маяковского. Пустись бы сейчас Есенин в казачий пляс, отбивая пятками по полу, Владимир бы также спал, даже бы не перевернулся на другой бок.       Сергей думал. Думал над словами, что сказал ему этот странный пьяный человек, которого он только день назад считал своим завистником. Любовь, он говорил о ней так красиво, так свободно. «Быть может, он прав? А если я и заправду не любил?».       Есенин скрылся в другой комнате, тяжело вздохнув. Это был не вздох человека, скинувшего с себя тяжёлый груз. Нет. Наоборот. Так вздыхают те, кто только взял его, кто только думает о том, как тяжело будет нести его дальше.