План Б.

Билли больно. Невыносимо больно. И ужасно страшно. Нет, он не сомневался, когда защитил Эл собой, ни секунды не сомневался, но сейчас он чувствует как впиваются в его тело отвратительные мясистые отростки, как монстр протыкает его насквозь, как из тела вытекает кровь… Он боится. Но не жалеет. – Прости… – Нет, Билли, нет, нет! Макс кричит и плачет, а Билли больно: уже не от того, что он умирает. Сколько боли он причинил своей маленькой сестренке? Слишком много, чтобы этот рыжий вихрь вынес её, но Макс всегда была сильной – боже, он так ей гордился! Билли плачет, потому что он упустил время, когда мог сказать ей это. Теперь ему больно даже дышать. Он делает ещё один (последний) вдох и переводит глаза на потолок, пробитый чертовым монстром из другого измерения, чтобы еще один (последний) раз взглянуть на звезды. Он больше не двигается. – Сукин ты сын! Темно. Билли ничего не видит, но чувствует жар кровоточащих ран. Почему-то становится нестерпимо больно. Удар в грудь. Еще один. – Открывай глаза, Билли ебаный Харгроув! Еще удар. – Если ты сейчас, блять, не встанешь, я тебя убью, слышишь меня, говнюк?! Еще удар. Билли резко вдыхает, и сердце начинает биться. Билли теряет сознание. Жарко. Ужасно жарко и сухо, все горит и болит. Кто-то стонет прямо в ухо, хочется ударить, чтобы этот кто-то заткнулся, но сил не хватает. Хочется пить, ему тесно и жарко, он не понимает, что с ним. Может, это уже ад? А что если его забрали в лабораторию и сейчас ставят опыт?! Билли резко дергается, и кто-то стонет в ухо надрывнее. Билли понимает, что это стонет он. Темно. Тихо. Больно. Билли пытается пошевелиться, но тело его не слушается – он может только слабо пошевелить пальцами и… Пальцы натыкаются на что-то мягкое и теплое. Билли хочет открыть глаза, но не может, поэтому продолжает на ощупь изучать это… нечто. Приятное. Мягкое. Теплое. Шевелится. – Билли? Голос Макс – тихий, истощенный (о да, Билли слышит это по голосу) – зовет его, и Билли едва не плачет. Наверное, он заплакал бы, если мог, но сейчас он только слепо тычется кончиками пальцев в щёку сестры. – Стив! – тихо, но четко окликает Макс. Билли снова проваливается в темноту. Темно. Что-то гортанно рычит в темноте, и Билли душит паника – это снова он. Ничего не видно, только темнота и этот рык, но достаточно и этого; словно по щелчку всплывают воспоминания, безобразные сами по себе, но еще более обезображенные горячкой. Билли кричит, потому что ему снится, как он убивает Макс. Билли рыдает, потому что ему снится, как он отдает маленького Уилла монстру. Билли хочет умереть, потому что ему снится, как замирает улыбка на лице Стива. Убитого им Стива. Кто-то гладит Билли по голове, утирает пот. Билли даже кажется, что этот кто-то поет. – Мама? Кто-то целует его в лоб, и Билли снова пропадает. – Воды… В горле пересохло, в глаза слепит солнце, а раны все еще ноют и болят. Он по-прежнему не может открыть глаз, но это утро – уже маленькая победа, потому что Билли уже понимает. Макс бежит до кухни и обратно, подносит к пересохшим губам Билли стакан с водой и заботливо придерживает, пока брат пьет. – Макс! Я сказал тебе идти, тебя ищут родители! Девочка недовольно оборачивается к стоящему в проходе Стиву с полотенцем наперевес. – Да, мамочка Стив, уже бегу, – едко отвечает Макс, а Билли едва заметно улыбается. Он скучал. – Вали, я сказал, я сам тут... Стив неловко подходит к кровати, а Макс закатывает глаза. – Не смей пользоваться беспомощным положением моего брата, усек? – Макс, сходи на- – Отъебись от моей сестры, Харрингтон, – Билли хрипло отзывается и чуть не отключается, потому что потратил на это все силы. Билли не видит, как светится счастьем Макс – «моей сестры». Стив ошарашенно умолкает и садится на край кровати. Макс бесшумно выскальзывает из полуразрушенного домика Хоппера – после всего он разрешил отнести Билли туда. Макс может и упрямая язва, но она не глупая. Билли хочет открыть глаза, но не может, поэтому слепо тянется рукой к волосам Харрингтона. Парень затихает и подается к руке, опасливо поглядывая на кривые затягивающиеся рубцы. – Мягкие.. Билли зарывается пальцами в волосы Стива и улыбается. Так приятно... Так приятно – чувствовать. Когда Билли в последний раз что-то чувствовал? Когда в последний раз он ощущал что-то под своими пальцами? Билли вспоминает сигареты, руль любимого автомобиля, щупальца... О нет. Нет, нет, нет, нет. Перед глазами снова его истязатель, ужасное чудовище, природу которого он так и не понял. Билли будто снова стоит перед ним, будто он снова под его контролем; Билли будто снова убивает, бьет, преследует. Он вспоминает, когда чувствовал что-то под пальцами в последний раз – когда остановил руками кровавое месиво из людей и зла. А до этого – кровь сестры. А до этого – холод убитого им человека. Билли распахивает глаза и тут же со стоном щурится. Перед глазами теперь Стив. Билли долго фокусирует взгляд, ползая им по лицу парня напротив, бледному, осунувшемуся, с подживающими ранами... обеспокоенного. Билли понимает, что все еще перебирает пальцами мягкие волосы юноши. Слишком. Он взлохмачивает драгоценную прическу Стива Короля Школы Харрингтона и отшучивается: – Я только открыл глаза, а твои прилизанные патлы меня уже бесят. Стив неровно вздыхает (он все видел), сдерживая подступивший к горлу ком (видел побелевшее лицо, видел испуганные глаза, видел, видел). – Ты только лежи, ладно? Я сейчас тебя накормлю и ты уснешь обратно. – Избавиться от меня хочешь? Билли всегда говорит и улыбается так мягко, но с хитрецой. И сейчас, побитый и полуживой, он так улыбается и прикрывает глаза. Харрингтон фыркает и уходит на кухню. – Вот ещё. Зря, что ли, тащил тебя сюда? Билли приоткрывает один глаз. – Ты меня на себе тащил, дебил? – Ты тяжелый, между прочим! – обиженно жалуется Стив. – Знаю, потому и спрашиваю. Билли вздыхает и снова закрывает глаза – слишком больно видеть свет – но попытки пошевелиться не оставляет. Он все больше чувствует свое тело, чувствует, где болит, где перетянуто бинтами, где раны ещё не начали затягиваться, и вместе с этим вспоминает все детали. Билли содрогается в бесшумном всхлипе, но быстро берет себя в руки, потому что слышит приближающиеся шаги. – Билли, я.. Стив появляется в дверях как раз вовремя, чтобы заметить эту болезненную дрожь. Боже. – Билли, – снова начинает Стив, но уже намного тише. – Тебе пока еще нельзя шевелиться, поэтому мне, эм... Придется тебя кормить с ложки. Билли криво усмехается. – Как ты там говорил? Не кончи в штаны от радости? Считай, меня только что накрыл крышесносный оргазм, Стиви-бой. Харрингтон закатывает глаза и нарочно громко ставит тарелку на стол; Билли морщится от шума. – Раз начал острить, значит точно скоро поправишься. Билли пытается сесть (этот придурок же пошутил насчет кормить с ложки?), но все тело тут же пронзает боль. Билли смеется от этой боли. Билли смеется, потому что привык смеяться от боли. И смеется до тех пор, пока смех не превращается в хрипы, а в уголках глаз не скапливается влага. Смеется до тех пор, пока мягкая рука Стива не ложится ему на грудь. – Билли? Билли, ты в порядке? Не двигайся, прошу тебя... Откуда эта забота? Почему Стив Харрингтон заботится о нем? Почему донес сюда, почему теперь ухаживает и лечит? Почему?! Билли ест молча. Он всё же отобрал ложку и начал есть сам, всем видом показывая, что не дай бог Харрингтон к нему прикоснется – окажется на этой койке вместо него. Стив сидит рядом и почему-то не уходит. – Чего ты тут сидишь, мамочка Стив? Билли ест рвано, по-звериному, потому что голоден тоже зверски. – Всего лишь забочусь, чтобы ты тарелку на себя не опрокинул, когда я спиной повернусь. Харрингтон начал огрызаться – хороший знак. Билли не хочет, чтобы Стив вел себя как курица-наседка. Билли не нужна помощь. Однако ему нужны ответы. – Кто, кроме тебя и Макс, знает обо мне? Об этом? – Все, – легкомысленно пожимает плечами парень, но тут же исправляется. – Я имею в виду, вся шайка по спасению мира. Мы побоялись, что тебя могут забрать... Стив не говорит «Я побоялся». – И, значит, ты меня до сюда тащил? И как силенок-то хватило? Харрингтон обиженно фыркает: – А вот хватило! А ты и правда тяжелый... Он медленно вздыхает и начинает рассказ, потому что понимает – Билли нужны ответы. – Когда все закончилось... Я видел все. И побежал к вам. Макс кричала, все было очень быстро и страшно, но... – Стив умалчивает о том, как кричал сам. – Обошлось. Он долго собирается с мыслями, а Билли его не торопит. – Я тебя схватил и потащил к машине. Было совсем не тяжело, адреналин, наверное... Укатил оттуда один, до приезда военных. Потом от машины до кровати. Билли вопросительно кивнул на бинты. – А, это... Ну, я не совсем бесполезный. Парень нервно рассмеялся. Совсем не бесполезный. Удар. – Билли! Еще удар. Билли резко вдыхает, и его сердце начинает биться. Билли теряет сознание. Стив хватает его на руки, пока Макс осознает, что брат жив. В голове лишь одна мысль: Я должен его спасти. Стив цепляется за руль дрожащими руками и выжимает педаль газа. Он оборачивается ненадолго, чтобы взглянуть на лежащего на заднем сидении едва живого Билли, и страх душит его с новой силой. Он не может умереть. Только не Билли, мать его, Харгроув. Стив молчит. Что он может сказать ему? Он и сам не знает, что произошло, как он ответит Билли? Харгроув изучающе смотрит на Стива, на его хмурый лоб, на посеревшие глаза, опущенные плечи. Ему вдруг захотелось погладить Харрингтона по плечу – таким несчастным он выглядел. – Выглядишь как побитый щенок. Что дальше? Стив поднимает тяжелый и... усталый? взгляд, но тут же утыкает его обратно в сложенные на коленях руки. – Тут я тебя подлатал. Потом приехали остальные, уже позже. Мы немножко привели в порядок дом, чтоб тебе можно было тут отлежаться, и... вот. – А какого, я извиняюсь, моя личная медсестричка – это ты? В тоне Харгроува нет издевки или угрозы, только непонимание. Стив пожимает плечами. – Может, я тебя люблю, ублюдок ты эдакий. Билли замирает, как громом пораженный. Ему могли сказать, что Свежеватель Разума – добрый, и он поверил бы этому охотнее, чем «я тебя люблю». Тем более, от Стива Харрингтона. Стив косо ухмыляется. – Пошутил я, расслабься. Просто до тебя дела никому, кроме нас с Макс, нет. Билли выдохнул. Тому, что до него кому-то есть дело, тоже звучало неубедительно, зато менее абсурдно, чем... Ну и почему ты колотишься, глупое сердце?