Незнаю, пока не важно

Ветер бьет по лицу порывами — пощечинами. Он звучит бесконечным белым шумом в ушах разбавляемый лишь плеском волн и шлепками весел. Ветер дует со всех сторон одновременно, треплет подол пиджака, раздувает рукава и брюки. От чего становится еще холоднее, от чего шлепки весел становятся более интенсивными. Я — рекламный аэромен на парковке перед автосалоном, только из плоти и крови. Мы плывем курсом на восток прямиком серо-сиреневый грозовой фронт. Правильно употребить слово идем. Так бы сказал профессиональный моряк. Но мы не профессиональные моряки и в нашем отношении правильное слово именно плывем. Ветер прижимает Мистера Тото к корме. Корма — это так называется задняя часть корабля. Он сморит на меня пустым пластмассовым взглядом. Это можно назвать безысходностью. Его или моей, не знаю. Скорее моей. Потому что глаза мистера Тото это две обычные пластмассовые, коричневые пуговицы, при том, разного размера. И ничего кроме безразличия в них быть не может. Я кричу сквозь усиливающийся ветер: — Не бойся, мы обязательно выберемся! Вместо ответа, еще один порыв ветра. Потому что Мистер Тото — обычная тряпичная кукла, которую носят, одевая на руку. Маппет — это так называется. Но я продолжаю успокаивать его, или успокаивать себя. Я кричу сквозь очередной порыв ветра: — Я выполню обещание Элли, мы доберёмся! Волны соленой воды ударяются о борт. Это так называется — борт. Боковая часть корабля. Соленая вода разбивается на мелкие капли. Порывы ветра подхватываю легкую дисперсию, и забрызгивает в лодку. Соленая вода попадает в глаза и рот, от чего возникает жжение и зуд слизистых оболочек, отчего я, стиснув зубы, скалюсь и щурюсь одновременно, как герой третьесортного боевика с пулеметом наперевес. Когда ты говоришь слово борт или корма, то представляешь белую стальную обшивку океанского лайнера высотой в семьдесят метров или серые бронированные пояса вдоль боевого крейсера. Когда ты говоришь слово корабль, то представляешь авианосец водоизмещением сто шесть тысяч тонн. Но никак не баллоны со сжатым воздухом радиусом пятьдесят сантиметров, обтянутые водоотталкивающим материалом из поливинилхлорида. Наш корабль — это лодка для прибрежной морской рыбалки Jet Nordfolk ultra 200 весом шестьдесят килограмм и длинной три метра. Странное название для куска дерьма. Будто бы ты не рыбу будешь ловить, а воевать с инопланетянами на космическом истребителе. Мы находимся посреди Тихого океана. На поверхности пятикилометрового слоя воды и на дне ста километрового слоя воздуха. Когда мы говорим слово воздух, то имеем в виду именно двадцать один процент кислорода, но никак не семьдесят шесть процентов ненужного азота. Когда мы говорим Тихий океан, то представляем бескрайнюю морскую гладь или бушующие волны. Но никак не мусорное пятно размером с Австралию или Аляску, кому как нравится. Видели когда-нибудь, как вовремя дождя между сточными ручьями перед сточным коллектором образовывались маленькие водовороты, в которые собирался весь крупный мусор. Потом он еще обрастал бурой пеной. Так вот, если такой водоворот масштабировать до размеров планеты, то получится Большое Тихоокеанское мусорное пятно. На самом деле само пятно, вернее его твердая часть намного меньше Австралии. Дело в том, что пластик практически не разлагается в океане. Под действием ультрафиолета пластик крошится как песок, но не теряет молекулярных свойств. Проще говоря, пластмассовая бутылка, в океане размажется по поверхности равномерным слоем. В шестидесяти пяти километрах на запад город, окончательно исчезает за видимой частью горизонта. К горлу подкатывает ком, просачивается горьким, кислым привкусом, несмотря на все попытки его проглотить. Когда твой мозг одновременно фиксирует покой и движение организма в пространстве возникает конфликт, который принято называть морской болезнью или кинетоз. Мистер Тото. Там, где у обычных псов анус, у Мистера Тото замок-молния. Внутри пистолет, телефон и спасительный дименгидринат. Форма выпуска — белые таблетки пятьдесят миллиграмм. Горький ком вырывается из горла бледно-желтой липкой массой, смесью слюны и пищеварительных ферментов. Под височной костью пульсирует пятно боли. Я хватаю Мистера Тото за хвост. Вытряхиваю все внутренности. Дрожащие руки отправляют в рот сразу пять таблеток Драмина. Бигкок сказал бы, что это полный провал. Я говорю Мистеру Тото: — Прости, но это была необходимая мера. Пожалуй, такая же необходимая, как смерть Бигкока. Я беру телефон, делаю заметку, пишу — «Самая популярная фраза в акушерском отделении и в онкологи — ну все, пиздец». Включаю GPS навигатор и прячу его в плотном водонепроницаемом кармане черно-оранжевого спасательного жилета. Завязываю лапы Мистера Тото в тугой узел вокруг голени. Я говорю: — И это тоже вынужденная мера. Обними меня покрепче. Заряда батареи должно хватить на тридцать часов. Тридцать часов, мои координаты внутри грозового фронта будут фиксировать все работающие спутники связи, которые остались висеть на орбите после Алой Бури. Если Мэр Сэдвин прав, и за штормом ничего нет, значит — все было сделано зря. Но, это уже не важно. И я начинаю налегать на весла. Через некоторое время руки немеют от напряжения, а широчайшие мышцы спины ныть, но останавливаться нельзя. Потому что двухтактный лодочный мотор Mercury F4 мощностью пять лошадиных сил, опустошив все двенадцать литров топлива, вынес нас из зоны мертвого штиля. Теперь, он в компании с пистолетом на полпути ко дну. Сопливая ирония — мы привыкли выбрасывать то, что израсходовало свой ресурс, будь то вещи или люди, не важно. Ни какой вторичной переработки, никаких вторых шансов, никаких дополнительных вариантов или альтернативных версий. Только безудержное потреблятсво. Волнение усиливается. На самом деле лодку в любом случае перевернет, но если ее не вести это произойдет гораздо раньше. Если Элли права, значит, сигнал навигатора в жилете видят не только радары береговой охраны, но и люди за грозовым фронтом. И я продолжаю налегать на весла. Но это все будет потом. Потому что сейчас…